Князь и митрополит. Первый кризис Русской церкви (1049-1058)

Итак, Ефрем Киевский предстает перед нами как внимательный наблюдатель (канонист и этнограф), отмечающий детали церковной жизни в странах латинской Европы, от Рима и Италии до сопредельных с Русью Польши и Скандинавии, от «шакалов» до «медведей», – он настолько встает на позицию русского наблюдателя, что даже называет современных ему римлян Ῥωμαῖοι, то есть тем именем, которым византийцы называли самих себя. Благодаря всем этим наблюдениям Ефрем значительно расширил взгляд Востока на количество латинских «вин», и неудивительно, что его «Написание» – наряду с текстами Фотия и письмом Кирулария – стало основой для почти всей последующей традиции таких списков. К сожалению, их взаимосвязи до сих пор не выявлены[614]: Т. Кольбаба, готовя свою книгу 2000 года[615], не знала публикации «Написания» Чичуровым в 1998 году, последний же успел указать там на зависимость от Ефрема только популярного текста «О франках и остальных латинянах» псевдо-Фотия[616], известного и на Руси, а А. В. Бармин в своем обзоре антилатинской полемики ошибочно приписал «Написание» Ефрему Переяславскому (см. выше).

Между тем именно атрибуция «Написания» Ефрему Киевскому ставит в этом вопросе все на свои места. С одной стороны, его текст был использован во всех древнерусских антилатинских произведениях, надписанных именами последующих русских митрополитов второй половины XI – начала XII века: Георгия (до 1062–1063 – после 1073)[617], Иоанна II (до 1077/78 – 1089)[618] и Никифора (1104–1121)[619] Киевских и Леона Переяславского (3-я четверть XI века)[620], а также в «Слове о вере христианской и латинской» Феодосия Печерского[621] и в «беседе философа» из ПВЛ[622] – то есть, по сути, во всем корпусе домонгольской антилатинской литературы[623]. С другой стороны, все греческие списки латинских «вин», содержащие новации «Написания», датируются временем не ранее конца XI века: Иоанна Клавдиопольского (1090-е), Феофилакта Охридского († 1118), Никиты Сеида (1112), Константина Стилба (конец XII века), Мелетия (XII–XIII века), Opusculum contra Francos (XII век) и др., и явно восходят к нему, напрямую или опосредованно. Следовательно, «Написание» Ефрема получило популярность и стало авторитетным не только на Руси, но и в Византии.

Таким образом, твердая антилатинская позиция митрополита Ефрема стала известна как в Киеве, так и в Константинополе. «Написание» было составлено после событий лета 1054 года, как мы видели выше, и до 1061–1062 годов, когда митрополитом Киевским был уже Георгий[624], то есть на раннем этапе правления «триумвирата Ярославичей» (подр. см. раздел V, гл. 2 и 3). Между тем столь жесткая антилатинская риторика была совсем не обязательна во всех восточных церквях: как мы видели, Антиохийский патриарх Петр считал несущественными или вообще не существующими многие «заблуждения» латинян из списка Кирулария, который Ефрем, напротив, значительно дополнил. Да и на Руси незадолго до этого Иларион в своем «Слове о законе и благодати» спокойно ставил Рим на первое место среди всех церквей. Мог ли этот ригоризм Ефрема как-то касаться Руси и затрагивать здесь кого-то конкретно?

Ведь Ярослав Владимирович и его семья были тесно связаны с латинской Европой. Сам он и его жена-шведка Ирина-Ингигерда к лету 1054 году уже скончались, но живы были его дочери Елизавета, Анастасия и Анна, жены королей Норвегии, Венгрии и Франции соответственно. Из живых Ярославичей Изяслав был женат на Гертруде, сестре польского короля Казимира I (1039–1058)[625], средний Святослав – на некой Киликии (имя Caecilia бытовало только на Западе[626]; около 1072 года он женился на Оде Штаденской, родственнице германского короля Генриха IV[627]), и лишь младший Всеволод – на византийской принцессе из рода Мономахов (см. раздел IV, гл. 3; жены остальных братьев неизвестны).

Более того, в статье 26 Ефрем прямо осуждает практику, когда в жены для близкого родственника (сына, брата или др.) кто-то берет дочь своего свата, а ведь Изяслав находился в схожем положении: Ярослав женил его на дочери Мешко II, за чьего сына Казимира примерно в то же время выдал свою сестру Марию-Добронегу[628]. Даже если Ефрем сознательно поменял обстоятельства казуса женитьбы, на ее неканоничность, с точки зрения византийского права, это не влияло[629]: в примере «Написания» вторая пара вступающих в брак находилась в пятой степени родства (или четвертой, если считать мужа и жену нулевой степенью), а Изяслав и Гертруда – в шестой (или пятой), также недопустимой.