«Кофе по-сирийски». Бои вокруг Дамаска. Записки военного корреспондента

В большой комнате с портретом Асада горел свет, хотя окна были расшторены. Слева от входа треть помещения занимал массивный, с резными ножками, стол, на краю которого справа валом лежали пакеты с чаем, а слева дремал ноутбук. Свободное пространство было только условно свободным от хаотично стоящих чашек, тарелок, разбросанных листов бумаги и карандашей. Справа вокруг журнального столика углом расположились два дивана и пара огромных кожаных кресел. Весь угол занимал телевизор с экраном метра в полтора по диагонали, под ним, сваленные в кучу, отдыхали «броники», каски, пара штативов для камер, несколько ВОГов[13] и магазинов для «калашникова», вещмешок и какое-то, судя по цвету, армейское барахло. И хотя вроде бы было относительно чисто, но чувствовалось, что живут здесь мужики, совсем не озабоченные уютом и давно свыкшиеся с бивуачным бытом. Конечно, выдраить бы здесь всё не мешало, но со своим уставом пока ещё в чужой монастырь лезть не стоило.

Из комнаты широкий дверной проём вел в ещё одну проходную, но уже поменьше и поуже, зато на два окна и с роскошным диваном. Направо из неё можно было попасть в операторскую с небольшим столом, уместившем аппаратуру и компьютеры, парочкой стульев и с каким-то хламом на полу и по углам. Под стенкой сиротливо лежало несколько ВОГов, что нисколько не диссонировало с обстановкой.

Пока выкладывали из сумок всё, что не относилось к личным вещам, в комнату стали подтягиваться обитатели резиденции. Первым появился грустный сириец, высокий и плотный, тщательно выбритый, в чистой светлой рубашке и легком сером пиджаке, в начищенных туфлях – сама элегантность и даже сановность. Усталость жила в его печальных чёрных глазах, в уголках губ, в каждой чёрточке лица, в каждом движении. Причину его печали понял позже, когда ночами отбирали, анализировали и монтировали собранный за день материал под его неторопливые рассказы о прошлой жизни и настоящей. Он говорил с каким-то упоением и даже нежностью о своей Сирии, о её древней культуре, о людях, которым он вернул зрение, а они разграбили и сожгли его клинику. И при этом в его голосе не было осуждения, а жило какое-то вселенское прощение неразумных, расшалившихся детей. А пока он, крепко тиская руку, представился на прекрасном русском:

– Виктор.

– Сергей. Вот, прилетел… – более нелепой фразы трудно было придумать. Конечно, прилетел, не материализовался же из воздуха.

– Здравствуйте, я ваша тётя, приехала из Бразилии, – грустно улыбнулся Виктор, гася мою неловкость.

Говорил он чисто, без акцента, мягким, внушающим доверие голосом, и если не видеть его, то никогда и не подумаешь, что это не соплеменник.

Марат тут же уточнил, что вообще-то Виктор вовсе не Виктор, а его настоящее имя Асир, что значит «благородный» или «знатного рода», что по профессии врач-офтальмолог – эдакий сирийский Станислав Фёдоров, но после того, как мятежники «обнулили» его клинику, стал у нас переводчиком. Конечно, я был абсолютным невеждой в знании исламского мира, не зная его традиций, тем более даже не подозревая, что по имени можно определить род, происхождение, социальную ступеньку лестницы, на которую ему посчастливилось забраться от рождения, и даже предопределение его будущей жизни. В общем, для меня эта витиеватая восточная философия даже в именах была чем-то непостижимым.

Марат, уже жуя невесть как обнаруженный на завалах стола сухарик, сообщил, что меня как самую дорогую и важную персону ждёт «светёлка» на третьем этаже, а его комната здесь, внизу, поскольку никому наши жизни он доверить не может и сам будет охранять наш покой и безопасность.

Уголки губ Виктора тронула улыбка – наверное, знал беззаботность Марата и его способность на любую опасность положить кое-что, ну а я проворчал, что такого охранника за ноги вынесут и он даже не проснётся.

«Светёлка» оказалась довольно приличной комнатой в одно давно не мытое окно и со всеми удобствами. Когда, приняв душ, побрившись и переодевшись, я спустился вниз, то там уже суетился черноволосый, поджарый и мышечный, весьма моложавый мужчина с бородкой метёлкой, в потёртых джинсах и клетчатой байковой ковбойке. Он напоминал Дон Кихота, только ростом пониже и без Санчо. Удивительно, как первое впечатление бывает безошибочным – он действительно был нашим Дон Кихотом, бескорыстным и всегда готовым прийти на помощь.

– Василий Павлов, – приветливо улыбнулся он.

Марат, высунув из-за двери свою лукавую физиономию, тут же не преминул уточнить, что этот симпатяга – целый подполковник, бывший комбат, танкист. То, что он настоящий или бывший военный, выдавала его выправка, всегда начищенные ботинки, какой-то внешний лоск во всегда чистой одежде. Даже в джинсах и рубашке он выглядел словно в парадном мундире.

Неслышно появившийся молоденький сириец в солдатской форме молча и быстро расставил тарелки с едой, водрузил на стол два термоса и исчез. Буквально следом стремительно, хотя точнее было бы сказать суетливо, вошёл мужчина в линялой футболке и трико, всем и никому лично кивнул, а мне по ходу сунул ладонь:

– Андрей.