Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

«Наше время» в заметке 1863 года Ф. М. Дмитриева, сына уже известного нам юриста М. А. Дмитриева[702] описывало ряд существенных практических трудностей для работы суда присяжных. Один из любимых преподавателей А. Ф. Кони, Ф. М. Дмитриев начал работать на кафедре государственного права европейских держав в Московском университете после того, как Александр II восстановил преподавание этого предмета, запрещенного в 1849 году из-за революции. Дмитриев прямо указывал на то, что присяжные, не неся никакой ответственности за свои действия, могут увлечься «политическими страстями» или «сословными интересами». Поэтому очень важно, чтобы квалифицированные и ответственные судьи направляли действия присяжных. Также юрист считал неправильным использование французского опыта принятия решения присяжными только по совести. Он полагал, что нужно заимствовать английскую практику, когда присяжные судят по rules of evidence, то есть учитывают силу доказательств, обозначенную в законе. Неподготовленность присяжных к восприятию юридических понятий требует отдельных трудов коронных судей по разъяснению юридической сути дела. Вообще в этой заметке Дмитриев позволил себе серьезное резонерство. Например, он писал, что Кассационный суд сенаторов нужно переместить в Москву, поскольку в непосредственной близости от источника наград и всяческих милостей, находящегося в столице, сенаторы, возможно, будут судить не так справедливо.

«Народное богатство» излагало ряд критических замечаний о проектируемом суде присяжных в заметке, написанной неким иностранцем, скрывшим свое имя за инициалами. Возможно, именно статус чужеземца позволил критику реформы отметить те ее положения, которые не вызвали вопросов у отечественных комментаторов. В частности, он указывал, что понятие «заслуживающий доверия» в качестве критерия отбора присяжных крайне условно[703]. Неспособность исполнять функции присяжного необходимо доказывать, без предоставления таких доказательств все кандидаты, соответствующие критериям отбора, должны быть внесены в списки.

В целом та дискуссия, которая развернулась в печати по поводу «Основных положений…», отразила довольно широкие рамки дозволенного. Наряду с большим энтузиазмом по поводу грядущих изменений правосудия[704] отчетливо звучала критика половинчатого характера реформы, явного присутствия в ней административного начала и формального подхода к действительному участию присяжных в суде. При этом публичное обсуждение велось с опорой на целый ряд неопределенных понятий: «народная совесть», «общественная совесть», «справедливость», «человечность», – и разных производных от них.

Смело рассуждать о политическом в новом суде, помимо выпада Гилярова-Платонова, позволяли себе немногие, по сути, только Дмитриев. «Современник» отметил важную прерогативу административной власти, которую не собиралась никак менять реформа: право администрации задерживать и лишать свободы в обход проектировавшейся судебной власти. Журнал Министерства юстиции, сделав подробный обзор всех откликов московской и петербургской печати, изложил и эти замечания Унковского из «Современника». Но только едкие публикации Гилярова-Платонова о грядущей несостоятельности суда присяжных в России вызвали развернутый ответ журнала. Все остальные отклики, замечания и предложения просто суммировались для сведения ученых, юристов-практиков и управленцев, которым в первую очередь был адресован журнал.

«Права» и «деспотизм» в зеркале готовящейся Судебной реформы

В обзор Журнала Министерства юстиции не вошли отзывы ряда влиятельных изданий – возможно, потому, что они излагались не в форме отдельных статей, а в хронике, часто анонимной. Другой причиной могло стать то, что не включенная в обзор Министерства юстиции рефлексия касалась тех политических понятий, которых министерство стремилось избегать в обсуждении реформы. Так, например, подчеркивая блага защиты личности и собственности, которые привнесет Судебная реформа, ЖМЮ не затрагивал вопроса о других благах, волновавших русское общество. Эти блага тоже осмыслялись через дискурс защиты, но другого рода – защиты от деспотизма посредством утверждения законных прав.

Такую картину обсуждения Судебной реформы находим в хронике «Отечественных записок» – авторитетного толстого журнала, популярного у образованной публики. В январской книге 1863 года Судебная реформа приветствовалась как важная мера против «деспотизма». Это понятие анонимный публицист использовал, чтобы продемонстрировать незащищенность русского человека: «В России поминутно наталкиваешься на деспотизм то лица над обществом, то общества над лицом»[705].