Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Все это, вместе взятое, убеждало тех, кто отвечал за суд и порядок, в необходимости дополнительной регламентации, чтобы ввести деятельность новых судов в рамки дозволенного. Это было особенно актуально для зарождающейся публичности обновленного судопроизводства. Получив развернутые критические комментарии прессы, реформаторы уточнили правила назначения присяжных и их работы в Судебных уставах 1864 года, – мы вернемся к ним в последней главе. Но полемика в печати об основных началах реформы и смелость некоторых ее интерпретаций высветили новые вопросы. Как должна быть организована публика в суде? Как контролировать информацию о том, что будет происходить на открытых для публики процессах?

Публика в столичном суде: «посторонние лица» под угрозой наказаний

Из-за новизны готовящихся преобразований суда реформаторы изначально не предусматривали издание отдельных правил для публики в суде. Необходимость озаботиться их подготовкой была осознана после торжественного открытия Петербургского окружного суда. Был отслужен молебен, говорились речи о важности гласного суда. Публика, разумеется, не была допущена в это высокое собрание. Вообще ее присутствие на судебных слушаниях вызывало обоснованное беспокойство. Поведение публики можно было представить на примере театра или церкви, где она не всегда являла образцы дисциплины. Чтобы упредить возможные эксцессы, в реформированных судах требовалось направить поведение публики строгими правилами в русло порядка[714].

8 апреля 1866 года председатель Петербургского окружного суда Г. Н. Мотовилов обратился по этому поводу в Министерство юстиции, поскольку в скором времени уже нужно было проводить первые открытые заседания[715]. В своем письме к министру он просил утвердить правила поведения в гласном суде, чтобы поместить их для всеобщего сведения как в приемной суда, так и в судебных залах. Мотовилов писал, что утвержденные министерством правила позволят избавить суд от «нареканий в самовольных распоряжениях». Как видим, председатель упреждал ситуацию возможного конфликта с публикой и стремился опереться на правила, утвержденные не «собственной властью» руководства суда, а министром. Мотовилов уточнял, что проект правил был разработан коллегиально на совещании председателя с заместителями и прокурором. На полях, напротив почти каждого пункта правил, было указано, на каких статьях Судебных уставов или Учреждения судебных установлений он основан.

Этот проект представляет собой интересную проекцию тех опасений, которые вызывали гласность и открытость реформированного суда. Место публики было сразу же указано в самом термине, которым она называлась в подготовленных Петербургским окружным судом правилах. Оказавшись в суде, публика получала название «посторонние лица» и далее по пунктам должна была следовать многочисленным ограничениям своего поведения. Лишь первая статья правил содержала разрешение, и то с ограничениями. В ней говорилось, что «посторонние лица допускаются в том числе, которое соответствует количеству приготовленных для них мест». Это число требовалось обозначать в надписи, выставляемой при входе в «залу суда».

Второй пункт требовал «строго соблюдать правила благопристойности, порядок и тишину, беспрекословно повинуясь в этом отношении распоряжениям Председателя». Пояснялось, что шум, смех и разговоры публики безусловно запрещаются. Это пояснение подчеркивало, что суд не является театром, в котором все перечисленное было возможно. Отдельным пунктом был отражен запрет выражать свое одобрение или неодобрение происходящего. Если в театре люди могли самовольно вставать и садиться, то в суде действия публики были подчинены процедуре судопроизводства. Так, например, обязательным вставанием зрителей были отмечены важные моменты судебного процесса:

– вход судей,

– объявление решения присяжных заседателей или приговора суда,

– приведение кого-либо в публичном заседании к присяге.

Также стоя все присутствующие обязывались слушать объявления решений, приговоров и присяги. В правилах отдельно оговаривалось, что посторонним лицам запрещено обращаться к свидетелям или присяжным заседателям (про запрет обращаться к председателю суда и другим судейским чиновникам ничего не говорилось, так как, по-видимому, это было очевидно). Особый запрет на обращение к свидетелям и присяжным подчеркивал, что они хоть и представляют собой публику на судебном процессе, но находятся при исполнении служебных обязанностей и обращаться к ним могут только другие участники процесса в соответствии со своими ролями. Зрители должны были быть безмолвны и послушны требованиям председателя. Если суд признавал необходимым закрыть для публики двери судебного заседания, «то по объявлению такого решения все посторонние лица должны немедленно удалиться». В этом случае подсудимый и потерпевший могли попросить оставить в зале не более трех человек своих родственников или знакомых с каждой стороны.