Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Утверждения «Дня» о национальной особенности, самобытности православного русского народа автор ЖМЮ не комментировал, ни слова не говоря об особой этике совести православных (ему было хорошо известно, что Судебная реформа предусматривала, что к отправлению судебных функций в Российской империи будут привлечены не только православные)[686]. Журнал Министерства юстиции подчеркивал, что народы разнятся между собой, как разнятся характеры разных людей, но «идти по пути прогресса» люди могут, только объединив усилия. В одиночестве народ бессилен, так же как и отдельно взятый человек.

Дальше ЖМЮ переходил в наступление, возражая против упрека в спонтанности и верхоглядстве прожектеров, перенимающих западный опыт. Интересно, что в качестве первого источника знаний о российском суде ЖМЮ называл литературу, подчеркивая, что «в литературе и в обществе» начиная с 1830-х годов обсуждалось несовершенство судоустройства в России[687]. Это любопытное утверждение государственных заслуг литературы, которая готовила общество к реформе. Другим направлением подготовки преобразования суда объявлялась журналистика: она знакомила читателей с работой западноевропейских судов, куда направлялись российские ученые для непосредственного ознакомления с предметом изучения на месте. Автор ЖМЮ писал, что комиссия, разрабатывающая проект реформы при Государственной канцелярии, открыта всем предложениям и «вызывает желающих доставлять ей свои замечания», а также что «литературе дозволено обсуждать предположенные преобразования». (Действительно, опросники Министерства юстиции были разосланы по всем губерниям.) Кроме того, ЖМЮ пояснял, что особые органы по обсуждению реформы на местах (по аналогии с крестьянской) не создавались потому, что судебная реформа «слишком специальна»[688].

В качестве заключительного аргумента против критики реформы утверждалось, что народ поймет выгоду нового суда: «Здравый смысл – отличает характер русского человека, а преимущества новой системы очевидны». Автор высказывал убеждение в том, что если и будет поначалу ропот «простолюдинов» против участия в Суде присяжных как повинности, то потом «сметливость нашего народа» поможет ему оценить новый суд.

Отметим важный момент: указывая на то, что народ «усвоит и привьет к себе» новый суд, ЖМЮ не проводил большого различия между народом и обществом. Ни слова не было сказано о готовности общества к новому суду или «праве» общества на участие в суде. Намек на такого рода претензии был у Гилярова, когда он разоблачал желания вчерашнего студента стать председателем коллегии присяжных. В целом ЖМЮ был согласен принять интерпретацию «Дня», рассматривавшего участие в суде как новую повинность для всех. Однако эту повинность министерский журнал стремился возвысить, называя «жертвой»:

В видах установления в государстве правильного и гласного суда необходима от общества жертва, и эта жертва есть отправление правосудия в должностях присяжных заседателей. Если и признать участие в суде присяжных повинностью, то эта повинность в большей части случаев не тягостна и не влечет за собою убытков, особенно если взять во внимание, что требовать в суд будут не часто и присяжные люди более или менее с достатком.

Из приведенной цитаты следует, что повинность-жертва была скорее риторической фигурой, поскольку не возлагала на присяжного тяжкого бремени: присяжными должны были стать люди обеспеченные и ответственные (последнее особенно касалось крестьян). Они должны были участвовать в суде, понимая, что их участие является одной из гарантий защиты личности и собственности от произвола.

В заключение ЖМЮ расправлялся с наиболее острым утверждением «Дня» о нежелании русского человека участвовать во власти. В своей критике этого суждения Министерство юстиции не только ссылалось на исторические доводы «Нашего времени», припоминавшего судебные учреждения XVI века, но и указывало славянофилам на некоторую погрешность в их логике. Если участие во власти чуждо народу, то на каком основании работали общинные учреждения – самоуправление мiра, которое воспевали славянофилы? Свой разбор автор ЖМЮ заканчивал довольно смелым аргументом, указывающим на то, что министерский журнал цензурировался весьма условно. «Дню» напоминали об общественной истории и своеобразной государственности Новгорода и Пскова, которые служили «доказательством» того, «что русский народ способен был к самоуправлению и даже любил его, отстаивая его всеми силами против государей московских».