Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Деспотизмом общества над человеком автор называл предусмотренные законом меры воздействия сословной группы на своего члена. Реформа предполагала отменить право суда «оставлять в подозрении», которое уже обличал в своей пьесе о суде Аксаков[706]. Теперь, в соответствии с «Основными положениями…», подсудимый судебным решением объявлялся либо виновным и наказывался, либо невиновным, и с него снимались все подозрения.

Кроме того, дореформенный закон предусматривал возможность для всех сословий исключать «порочных и явно бесчестных членов», а податные сословия при этом могли высылать в Сибирь на поселение тех, кто был оставлен в подозрении. «Отечественные записки» видели в новом суде существенную преграду для подобных «деспотических прав общества». Журнал напоминал, что со времени подготовки Крестьянской реформы дворянские собрания использовали свои сословные судебные права против неугодных мировых посредников, исключая их из своего общества, чтобы произвольным путем прекратить их полномочия. Поэтому анонимный публицист приветствовал новый суд, который прекратит такого рода практику и направит всякого рода претензии в здоровое русло настоящего судебного разбирательства.

Продолжая эту линию одобрения правильного суда, «Отечественные записки», так же как и «Современник», заостряли вопрос об административном ограничении прав всех подданных по полицейскому дознанию. Подчеркнем, что само слово «право» журнал не использовал, но указывал на право генерал-губернаторов высылать «на место жительства» не имеющих постоянных занятий и замеченных в нетрезвом поведении. Здесь можно вспомнить историю с мучительным фиктивным устройством Антоновича на службу в столице, чтобы спокойно оставаться в Петербурге после окончания учебы[707]. Действительно, у молодого сотрудника Чернышевского были все основания беспокоиться о своей судьбе: он должен был отправиться в распоряжение церковного начальства на своей родине. «Отечественные записки» обращали внимание на лукавство самой формулировки «на место жительства», которая в действительности означала высылку «с места жительства». С подобной формулировкой человека отправляли в места, где он родился и где его не всегда ждали и даже помнили. Рассказывая печальную историю о молодом талантливом литераторе, высланном в глухую деревню, где все его родственники умерли, журнал вопрошал:

Если подобный суд над личностью останется и при новом судопроизводстве, то нельзя ли не согласиться с теми скептиками, которые, говоря о судебных преобразованиях, уныло покачивают головой и поют романс Глинки: Не верю, не верю обетам и т. д.[708]

«Отечественные записки» отвечали таким скептикам, что они «склонны верить» и даже «убеждены», что административное преследование со стороны полиции будет невозможно при новом судебном порядке:

Не может же не броситься в глаза нашему законодательству, что новое судебное устройство будет чистейшей фантасмагориею, пока рядом с ним будет существовать суд административный, который может во всяко время… наказывать всех тех, кого не сочтет вправе наказать суд[709].

Обратим внимание, что сам тон обсуждения реформы в журнале отличался от того делового практического стиля, в котором было представлено обсуждение в ЖМЮ, и от беллетристического обличения Гилярова-Платонова. «Отечественные записки» выбрали новый стиль, в котором некоторая ирония фельетонного отстранения с напеванием романса Глинки смешивалась с гражданским морализаторством:

Мы не имеем права отчаиваться в правильном ограждении нашей личности после всего того, что сделано и предпринято нашим законодательством. Правда, все наши успехи, несмотря на их быстроту, мало замечаются обществом. Все наши права еще впереди.