Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

В литературе уже обращалось внимание на то, что выстрел из толпы Каракозова был модерным вызовом российскому обществу[740]. Действительно, в Российской империи впервые был испробован террор как способ артикуляции политических требований к самодержавию. Как известно, Каракозову приписывали обличение царя. Якобы на вопрос императора «Зачем ты стрелял в меня?» Каракозов отвечал: «Ты обманул народ». Слова, приписываемые Каракозову, можно отнести и в адрес российских реформаторов, действовавших в своих собственных интересах за счет народа. Это обвинение нам уже знакомо из памфлета Чернышевского «Русский человек на rendez-vous», рассмотренного в пятой главе. Сам Чернышевский с начала июля 1862 года был арестован, а в мае 1864 года приговорен к каторге за составление и напечатание прокламации «Барским крестьянам…», что он отрицал.

Важно, что беспрецедентный в России выстрел в монарха из толпы произошел накануне открытия нового окружного суда в столице. Словно дерзкий выстрел хотел поставить под сомнение реальное значение новых судов, которые, как писал историк Судебной реформы Йорг Баберовский, могли стать конституционной основой обновленной России[741]. Конституция здесь понималась в значении независимой судебной власти, в отношении которой монарх обязался не нарушать свой собственный закон. Наряду с этим Судебные уставы по аналогии с Habeas Corpus Act прописывали гарантии процессуальных прав обвиняемых, что современники считали большим шагом к укреплению законности в Российской империи.

«Общество» и его выбор между обвинением и оправданием

В этой главе будет показано, каким образом дискуссия о вине Каракозова и его предполагаемых сообщников развертывалась параллельно на двух аренах: на открытых площадках периодической печати и в закрытом для публики реальном суде в Петропавловской крепости. Споры вокруг двух основных вопросов – кто и почему ответственен за выстрел Каракозова? – имели принципиальное значение для понимания сути реформированного суда и его противоречий. Они проблематизировали две ключевые новации Судебной реформы: юридическую защиту и публичное состязание сторон.

На процессе Какракозова и его предполагаемых сообщников адвокат одного из них, Загибалова, говорил о намерении своего подзащитного открыть типографию, чтобы печатать труды Блана на русском языке. Это намерение он упоминал, перечисляя поступки Загибалова, в которых тот сам признался на следствии и которые составили его обвинение. План подсудимого издать для более широкой публики известного в образованном обществе французского публициста для адвоката, который, так же как и подсудимый, читал Блана по-французски, был скорее поводом для снисхождения к обвиняемому. Но обвинение считало по-другому.

Казус Блана показывает, как выстрел 4 апреля провел черту, за которой вполне обычные разговоры и самодеятельные проекты молодых людей, знавших Каракозова, стали основой для их привлечения к следствию и для обвинения в «знании о существовании революционного общества и в недоведении о том до сведения Правительства». После покушения инициатива с печатанием Блана стала уликой обвинения против предполагаемых сообщников Каракозова. Однако адвокаты еще апеллировали к общественным нормам, существовавшим до теракта, и пытались представить своих подзащитных людьми из общей с судьями культурной среды, в которой знакомство с французской политической публицистикой не было преступлением.

Такого рода перевертыши уже случались ранее: будущие декабристы и петрашевцы, так же как многие их знакомые, считали, что своими разговорами не совершают государственного преступления. Однако в ситуации 1866 года было важное новшество: чтобы «правда и милость восторжествовали в судах», судопроизводство стало открытым и состязательным. Провозглашение моральных ориентиров правды и милости нового суда заостряло проблему справедливости обвинения и наказания тех, чья преступная деятельность не была очевидна.

Тем самым гласное правосудие обнажило конфликт старых и новых модусов управления в период Великих реформ. С одной стороны, никуда не ушло стремление властей пресечь опасные мысли, разговоры и действия. Но, с другой стороны, «обществу» было оказано доверие привнести элемент своей «правды», соучаствуя в управлении: в судах присяжных, в мировых судах с выборными судьями, в земских учреждениях. Эта «правда», включенная в управленческие практики, должна была сделать понятными охранительные стремления государства по обеспечению порядка в ситуации натиска передовых технических и идейных инноваций.