Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Их изображали не как преступников, а как никчемных детей, не способных ни вступить в брак, ни добиться финансовой самостоятельности, ни получить достойного места в жизни. Так, газета «Голос» в фельетоне, появившемся 23 августа, после первых заседаний суда, язвительно сообщала, что подсудимые не только запутались в книжках, но проявили полную несостоятельность в приобретении самостоятельного статуса. Свои половые связи они называли по ошибке «гражданским браком», не осознавая, что этот институт в Англии налагает ответственность, тогда как в случае русских нигилистов это «всего лишь незаконная любовная связь»[779].

В целом проблема злой воли подсудимых и их ответственности как бы отходила на второй план. А на первое место выставлялась полная несостоятельность «недоучившихся школьников», которая подразумевала невозможность судить их по всей строгости закона. Ни о декабристах, ни о петрашевцах в таком тоне не говорилось. Возможно, частично потому, что о них не писали публицисты в российских газетах. Интересно, что близкую трактовку проблемы ответственности ишутинцев давала и нелегальная печать. Там тоже были распространены представления о недостаточно возмужавшем российском обществе, включая его самые прогрессивные силы – интересующуюся социальными теориями молодежь, оказавшуюся на скамье подсудимых. В брошюре «Каракозов и Муравьев» М. К. Элпидин[780], бежавший от суда в Женеву бывший служитель уездного суда, а потом вольнослушатель университета, арестованный по делу о крестьянских беспорядках в Бездне, – сравнивал состояние всего русского общества с состоянием Каракозова, которого держали в закрытом ящике, добиваясь признательных показаний:

Да и каким образом общество может правильно разобрать такое явление, как выстрел, когда оно само сидит в таком же ящике, как Каракозов, то есть находится постоянно под надзором тайной полиции и учится по книжкам, переделанным правительственными цензорами. Со дня рождения до 21 года русский человек состоит под опекой отца или родственников, с 21 года он поступает под надзор полиции и ничего не может делать без разрешения начальства. Пустейшая безделица – бал, домашняя пирушка, и те не могут открыться без разрешения полицмейстера[781].

Перед лицом такого строгого режима говорящие от имени общества литераторы склонялись к тому, чтобы считать детьми молодежь, попавшую под арест, а истинных виновников покушения искать не в своем отечестве, а за пределами Российской империи.

Ситуация вокруг «страшного каракозовского дела» показала, что развитие печати и культуры общественной полемики вступало в определенный конфликт с новым процессуальным порядком судебной реформы. По Судебным уставам 1864 года обвинение и защита на судебном следствии должны были проходить в ситуации формального равенства сторон. К большому возмущению юристов-профессионалов Есиповича и Гагарина, «юристы от печати», выступая с кафедры общественного мнения и не будучи допущены к гласному суду, позволили себе полную пристрастность. Безапелляционные приговоры газет оправдали большинство подсудимых, представив их жертвами, а Худякова, самого яркого и самостоятельного среди обвиняемых, обвинили в измене России, объединив с ее врагами.

Одной из причин такой принципиальной пристрастности прессы было высокое общественное значение каракозовского дела – его «народный» характер. Оттолкнув руку убийцы, народ через своих юристов-газетчиков теперь сам судил подозреваемых. Роль народных судей брали на себя те, кто считал возможным говорить от имени «общества». Их справедливый суд – милостивый к одним и суровый к другим – предусмотрительно отводил от общественных судей возможный упрек в отличном знании тех самых идей, за которые теперь судили молодежь. А имея представление о том, как легко арестовывали по подозрению в связи с Каракозовым, можно предположить, что юристы от печати стремились принять под общественную защиту подследственных, поскольку не были уверены в том, что защита на суде будет действенной.

Процесс со многими неизвестными