Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Действительно, суды по совести еще относились к миру фантазий, и художественная литература как высший разряд печатного слова продолжала наслаждаться монополией в сфере общественной совести. Концовка повести у Ахшарумова показывала, что суд общественной совести вызывал большие сомнения в своей легитимности, особенно ввиду шопенгауэровского пессимизма по поводу воли человека и действительности происходящего. Все формальности, положенные в основу процесса, на деле оказались спектаклем, и Чуйкин смог легко покинуть заседание, не согласившись с приговором верховного суда общественной совести.

Достоевский в «Преступлении и наказании» фокусировался на заостренной Ахшарумовым проблеме несостоятельной юрисдикции совести. Его ответом Ахшарумову стало подробное исследование на страницах романа как преступления, так и наказания через призму божественной природы, осязаемой в виде нравственного чувства каждого человека – совести. Раскольников разрешил себе по совести теоретическое, вдохновленное литературой преступление, с тем чтобы понести суровое наказание от своей совести и переродиться. Возникает закономерный вопрос: зачем тогда нужен суд по совести? Достоевский дал ответ и на этот вопрос тоже, сделав юриста Порфирия Петровича одной из ключевых фигур романа.

Совестливое следствие

У Достоевского судебный процесс по делу Раскольникова описан в эпилоге и весьма кратко – буквально на полутора страницах. В соответствии со временем публикации в «Русском вестнике» все самые важные события в нем происходят в дореформенное время. Про следователя Порфирия Петровича на страницах «Преступления и наказания» говорят, что «теперь при реформе нам таких людей надо практичных»[905]. То, как следователь ведет Раскольникова к признанию, соединяя юридические формы досудебного следствия и моральное давление, фиксирует интересный момент перехода к новому правосудию.

Между Раскольниковым и Порфирием Петровичем, как известно, проходит три «интеллектуальных поединка», когда следователь атакует Раскольникова, а тот защищается. Это противостояние интересным образом соединяет рациональные и моральные выпады сторон, при этом побеждает не рациональное доказательство, но совесть и «посланная богом черточка» следователя. Эта черточка в более широком плане – это совестливость и преступника, и следователя. Мы остановимся на поединках более подробно, чтобы показать, как Достоевский разрабатывал в них тему совести.

Первый эпизод их состязания начинается с «вызова» Порфирия Петровича, который тот бросил Раскольникову публично, заведя разговор о его статье и умышленно исказив ее. Раскольников «разом понял, в чем дело и на что его хотят натолкнуть; он помнил свою статью. Он решился принять вызов». Однако на самом деле всеведущий автор показывает, что поединок начался еще раньше, в голове Раскольникова, когда он нарочно стремился к встрече со следователем, чтобы узнать о ходе расследования. Это очень важный момент, потому что, как верно отметил Ахшарумов в своем критическом отзыве, такой человек, как Раскольников, – наделенной совестью, добрый, благородный и честный – никогда бы не совершил убийства[906]. Этот «художественный просчет» Достоевского, позволивший критикам обвинять его роман в фантастичности, рельефнее обнаруживает главную мысль автора о суде совести. Если бы у Раскольникова не было совести, то его никогда бы не разоблачили. Совесть индивидуальна, ее воздействие не может быть внешним.

Еще до того, как Порфирий начал нападать, Раскольников про себя уже подозревает следователя в том, что тот подозревает его:

Врете, не дамся! Ведь это еще не факты, это только мираж! Нет, вы давайте-ка фактов! И квартира не факт, а бред; я знаю, что им говорить… Знают ли про квартиру-то? Не уйду, не узнав! Зачем я пришел? А вот что я злюсь теперь, так это, пожалуй, и факт! Фу, как я раздражителен! А может, и хорошо; болезненная роль… Он меня ощупывает. Сбивать будет. Зачем я пришел?[907]

Раскольников два раза задает себе этот вопрос, и читатель начинает понимать, что осознание убийства подчиняет волю Раскольникова, но сам он объясняет свою тягу к Порфирию Петровичу рациональным стремлением узнать, какие «факты» есть у следствия. И Порфирий Петрович дает ему такую возможность – он предъявляет статью Раскольникова как факт, на основании которого того можно подозревать.

Порфирий Петрович сознательно утрирует и заостряет, спрашивает, правда ли, что в статье есть намек на то,