Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Обратим внимание на то, что в центре аргументации Зенковича лежало понятие «совесть». С него он начинал и им же заканчивал свое обвинение Чуйкина. Манипулировала совестью и Алищева, заявлявшая, что судьба не могла быть так «бессовестна» к ее детям, чтобы допустить их гибель. В ответ на эти моральные обвинения защитник Чуйкина продолжал настаивать на старых представлениях о преступлении и повторял, что «дело лишено основы с фактической стороны»[900]. Но тут вмешивался сам Чуйкин. Писатель попытался защитить себя тем, что цель у него была благородная – сделать из Алищевой «гражданку»:

Вы говорили только об интересе своего клиента (Алищевой. – Т. Б.), а я не приказчик ей и не опекун и не обязан заботиться об ее интересах. Мне нужен был гражданин, бескорыстно ратующий за гражданское дело, а не курица, высиживающая цыплят для хозяйской кастрюли. Все, чего она была вправе ожидать от заданной ей задачи, – это ручательство, что страдает она недаром[901].

Зенкович использовал это неожиданное признание Чуйкина, обращенное к суду общественной совести. Если Чуйкин надеялся найти понимание у суда, разъяснив ему общественную пользу своей работы с Алищевой, то адвокат разоблачал его частный интерес. Зенкович обвинял литератора в том, что тот

делал над Алищевой опыты и результат этих опытов сбывал на рынке беллетристического товара по 75 рублей за лист, а ее заставлял терпеть и биться как рыбу о лед.

Как видим, суд общественной совести заострял проблему соотношения частных и общественных интересов. Этот момент подчеркивал председатель суда, резюмируя для присяжных весь процесс. Он пояснял, чем новый суд совести отличается от старых представлений о суде: он работает не с тем «непосредственным смыслом» ответственности, который подразумевает уголовный закон. Закон «не допускает более одного звена причинной связи между делом и волей» человека, совершившего преступление. Однако в суде общественной совести «мы смотрим глубже и понимаем эту связь в гораздо более обширнейшем смысле»[902].

Председатель указывал, что Алищева считала, что находится во власти Чуйкина, и не сделал ничего, чтобы развеять это представление. Поэтому он ставил перед присяжными вопросы о моральной ответственности подсудимого и о его собственных интересах в этой истории: знал ли Чуйкин, «куда посылал Алищеву своим влиянием, шел ли он сам туда, рисковал ли и жертвовал, как она»[903]. Эти вопросы очень напоминают дискурс вокруг дела Каракозова, вину за которое стремились переложить на врагов России за ее пределами, как было показано в предыдущей главе.

Заключительные вопросы обличали вредную и лживую литературную власть Чуйкина и вред, нанесенный им Алищевой, ее семье и всему обществу:

Каким путем приобрел влияние на истца: правдой или обманом? В чью пользу употребил это влияние: в пользу общества или в собственную? Было ли это влияние существенной и умышленной причиной несчастий истца и потери им общественного положения? Виноват ли в соблазне истца и смерти детей?

Присяжные в повести признали Чуйкина виновным в злоупотреблении авторскими правами, что привело к подтверждению виновности обвиняемого по всем пунктам. В наказание суд общественной совести постановил изгнать Чуйкина «из мира действительной жизни и поселить навсегда в области отвлеченного мышления». Убытки суд предоставил изыскивать гражданским путем.

В ответ на этот приговор Чуйкин выступил с резкой разоблачительной речью, обращенной к председателю:

…на каком основании вы присваиваете себе власть судить представителей литературы, которая одна у нас была и остается единственным действительным судилищем общественной совести? Какой вы судья? Вы актер на подмостках, играющий роль судьи. …Вы угрожаете выгнать меня из сферы действительной жизни, ха-ха, влезьте-ка сами в нее, а потом выгоняйте оттуда других[904].