Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я кровь разрешаю. Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками, тюрьмами, судебными следователями, каторгами – чего же беспокоиться? И ищите вора!..

Но Порфирия уже не сбить, он наконец понял, что совесть – слабое место Раскольникова, и бьет именно туда:

– Вы-таки логичны. Ну-с, а насчет его совести-то?

– Да какое вам до нее дело?

– Да так уж, по гуманности-с.

– У кого есть она, тот страдай, коль сознает ошибку. Это и наказание ему, – опричь каторги[913].

Так, на импровизированном поединке между обвинением и защитой с привлечением наивной публики в лице Разумихина, Достоевский вкладывает в уста Раскольникова центральную мысль романа. Но вот осознает ли Раскольников свое заблуждение или нет и как будет действовать его совесть – эти вопросы держат в напряжении читателя на протяжении всего повествования.

Второй поединок происходит на следующий день уже совсем в другой обстановке – в кабинете следователя, куда Раскольников приносит бумагу по поводу заложенных им у убитой старухи часов. Порфирий Петрович заводит с ним «дружеский» разговор, и Раскольников пытается изобличить его в том, что это лживый прием ведения допроса. Придя в крайнее раздражение, он требует прекратить издевательское мучение и допрашивать по «форме». На это Порфирий Петрович объясняет ему, насколько условны юридические формы:

ведь общего-то случая-с, того самого, на который все юридические формы и правила примерены и с которого они рассчитаны и в книжки записаны, вовсе не существует-с по тому самому, что всякое дело, всякое, хоть, например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас же и обращается в совершенно частный случай-с; да иногда ведь в какой: так-таки ни на что прежнее не похожий-с[914].

А неформальное ведение следствия, как разъясняет Порфирий Петрович Раскольникову, намного «выгоднее»:

Форма, знаете, во многих случаях, вздор-с. Иной раз только по-дружески поговоришь, ан и выгоднее. Форма никогда не уйдет, в этом позвольте мне вас успокоить-с; да и что такое в сущности форма, я вас спрошу? Формой нельзя на всяком шагу стеснять следователя. Дело следователя ведь это, так сказать, свободное художество, в своем роде-с или вроде того… хе-хе-хе!..[915]

Именно против такого «художественного» обвинения, опирающегося на воображение, яростно протестовал адвокат Чуйкина в суде. Он требовал от обвинителя фактов. То же самое хотел узнать и Раскольников – на оба поединка со следователем он идет только потому, что его гложет вопрос: «Могло ли под этим скрываться хоть что-нибудь похожее на факт, на положительное обвинение?».

В ответ на этот подразумеваемый вопрос Порфирий Петрович указывает ему по-свойски на то, что кроме «действительных», как он их называет, фактов есть еще и натура: природа, характер, темперамент, которые уличают подозреваемого больше, чем факты.

Ну-с, так я вам теперь, родимый мой, всю подробную правду скажу насчет того, то есть частного случая-то: действительность и натура, сударь вы мой, есть важная вещь, и ух как иногда самый прозорливейший расчет подсекают! …Да натура-то бедненького следователя выручает-с, вот беда![916]