Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

что существуют на свете будто бы некоторые такие лица, которые могут… то есть не то что могут, а полное право имеют совершать всякие бесчинства и преступления, и что для них будто бы и закон не писан. …Обыкновенные должны жить в послушании и не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные[908].

Вынужденный защищаться Раскольников утверждает, что все великие законодатели были преступники, потому что ломали древние законы и утверждали новые, часто переступая через кровь. Он отрицает претензию на оригинальность этой концепции, говоря, что такого рода суждения уже не раз печатались, но проясняет суть своего высказывания:

Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек имеет право… то есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует[909].

Здесь обращает на себя внимание стремление Раскольникова дистанцироваться от юридической сферы. Он не употребляет слово «закон», при этом трижды использует слово «право», причем один раз в метаязыковом плане, специально поясняющем, что речь идет не о юридическом праве.

Порфирий Петрович понимает, что закон Раскольникова не интересует. Для него совесть важнее, и если совесть позволяет (а тем более если заставляет) нарушить закон, то он может быть нарушен человеком с подобными мыслями. Но для начала следователь должен убедиться, есть ли у Раскольникова совесть. Диалог из нравственно-юридической сферы переводится им в христианскую.

– Так вы все-таки верите же в Новый Иерусалим?

– Верую, – твердо отвечал Раскольников; говоря это и в продолжение всей длинной тирады своей, он смотрел в землю, выбрав себе точку на ковре.

– И-и-и в бога веруете? Извините, что так любопытствую.

– Верую, – повторил Раскольников, поднимая глаза на Порфирия.

– И-и в воскресение Лазаря веруете?

– Ве-верую. Зачем вам все это?

– Буквально веруете?

– Буквально.

– Вот как-с… так полюбопытствовал. Извините-с[910].

Раскольников почувствовал, куда клонит Порфирий, и поэтому соврал, чтобы Порфирий поверил в его христианское мировоззрение и оставил бы свои подозрения. (В действительности Раскольников не верит в Бога и признается в этом Свидригайлову, когда причины врать у него не было: «Я не верю в будущую жизнь»[911].)

Но первый поединок героев происходит публично, в присутствии других людей, что спутывает все карты Раскольникова. В диалог вмешивается простоватый Разумихин и произносит ключевую для всего романа фразу, не осознавая, что подыгрывает в этом Порфирию Петровичу:

Ведь это разрешение крови по совести, это… это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное…[912]

Эмоциональное обличение Разумихина напоминает нам слова адвоката Чуйкина о том, что каждый может быть обвинен в убийстве, просто описывая какую-то убийственную реальность. Порфирий сразу же подхватывает эту брошенную ему подсказку: «Совершенно справедливо, страшнее-с».

Теперь Раскольников не только не может спрятаться за собственную совесть, она становится главной, если не единственной уликой против него. Понимая это, он теперь сам старается вернуть разговор в юридическую плоскость, которую вначале избегал: