Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Менее рафинированная публика тоже стремилась использовать современные понятия и тем самым заявляла о своем «развитии». Выразительная речь в суде никогда не бывавшего за границей Протопопова соответствовала высоким ожиданиям публики, которой сообщалось в прессе, что подсудимый «пледировал» свою невиновность. В соответствии с современными тенденциями коллежский секретарь делал акцент на угнетении, которому он подвергался на государственной службе. Получивший образование в пансионе Протопопов в своем хорошо структурированном выступлении опирался на в целом знакомые читающей публике 1860-х годов воззрения социальных теорий о влиянии среды на личность. Общее впечатление о таком образе мыслей было доступно даже тем, кто не имел возможности покупать и читать в оригинале западноевропейских теоретиков и публицистов.

Некритическое заимствование «извращенного» социальными теориями взгляда на мир беспокоило современников. П. А. Вяземский внес в свою записную книжку большой отрывок из критической заметки историка Гизо во французском журнале 1855 года. Известный историк сокрушался о том, как образованные умы искажают реальность:

Наше время поражено ужасным злом. Страсть допускается только в сопровождении беспорядка; бесконечная любовь, безупречная преданность, все пламенные возвышенные чувства, владеющие душой, кажутся возможными только вне нравственных законов и общественных приличий; в глазах нашей эпохи всякое правило является ярмом, парализующим действия, всякая покорность – унизительным рабством; всякое пламя гаснет, если оно не становится пожаром. Это зло тем более серьезно, что оно не является ни лихорадочным приступом, ни увлечением исключительной силы: его источником являются извращенные учения, отрицание всякого закона, всякой веры, всякого сверхчеловеческого существования; идолопоклонство человека, считающего себя богом и признающего только себя и себя одного, только свое наслаждение и только свою волю![1026]

В своей записной книжке Вяземский отмечал под этой выпиской в марте 1855 года: «Как все это идет к нашей литературе – и особенно к нашим обличителям и повествователям»[1027].

Спустя десять лет влияние современных тенденций, о которых сокрушались Гизо и Вяземский, только усугубилось. Подсудимый Протопопов, ударивший начальника, публично показывал в суде, что действовал, осознавая «унизительное рабство», которым в глазах оскорбителей стала его добропорядочная «покорность» на службе. Пока Протопопов, по его словам, исполнительно «тянул ярмо правил» и не роптал, чтобы подняться «из несчастной среды», граф Сиверс явно пренебрегал нравственными законами. Он произвольным образом, только своей корыстной волей назначал на открывавшиеся штатные должности своих знакомых с аристократическими корнями, таких как граф Комаровский. Протопопов показывал в суде, что такое поведение начальника было оскорблением его лично и его службы. Доведенный до предела своего терпения, ранее покорный, а теперь взбунтовавшийся мелкий чиновник Протопопов в своей яркой речи апеллировал к известному публике иллюзорному миру страданий маленького человека.

«Отрицание всякого закона», которое Гизо и Вяземский приписывали обличителям и радикалам, чиновник Протопопов как бы возвращал им обратно. Вся его тихая жизнь и вся его «личность», как настаивал адвокат, не давали возможности причислить его к сторонникам «социальных идей» или обличителям. Но переполнившаяся чаша терпения толкнула его на аффективный поступок – он ударил. Причем не прямого своего обидчика, а его заместителя, но тоже графа с иностранной фамилией Коскуль. Обличительная литература дала Протопопову язык, чтобы объяснить, что оскорбление, нанесенное начальнику, было на самом деле ответом на череду оскорблений начальства самому Протопопову. Этот ответ вылился в насилие, которое, как настаивала защита, он совершил в беспамятстве.