Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Директор департамента граф Сиверс не раз оскорблял Протопопова тем, что на открывавшиеся штатные вакансии назначал других. Протопопову же казалось, что он имел «несомненное право на такое назначение». Это право было «освящено его долговременной службой, способностями, а следовательно, и законом». Но он «продолжал трудиться еще с большим усердием, стремясь выйти из той несчастной среды, которая… была самым тяжелым гнетом как морально, так и в материальном отношении». Но случилась история с назначением графа Комаровского, и обманутый в своих надеждах – сначала обнадеженный начальством, а потом разбитый пасквилем, – Протопопов был «поражен горем, когда назначение не состоялось». «Меня ударили по голове палкой или пасквилем, это все равно», и будучи «без памяти, что сделал не помню, вот и вся моя вина».

Из речи Протопопова складывалась картина трагической судьбы, в которой бедный чиновник пытался вырваться из «несчастной среды», служа по чести. Но удар злого рока в виде анонимного пасквиля разрушил все его надежды, и Протопопов потерял рассудок. Чаша его терпения переполнилась, доля угнетения и несправедливости, жертвой которых он был с самого начала, стала невыносимой для его слабых умственных и душевных сил. Под аплодисменты публики присяжные вынесли оправдательный вердикт. Председатель суда потребовал, чтобы публика покинула заседание, поскольку это было уже второе предупреждение – первое было после выступления адвоката.

Требования закона относительно процедуры были соблюдены: обвинение и защита исчерпали все средства в установлении истины. Шумная реакция со стороны публики, которая могла оказывать давление на судей, была пресечена после предупреждения. При этом сопоставление случаев чиновников Протопопова и Тенчиц-Петровского показывает интересную тенденцию вольной интерпретации закона в состязательном процессе. Так, Протопопов заявлял о том, что по закону имел право на повышение, заслужил его своей беспорочной службой. То, что на причитающееся ему место граф Сиверс ставил каких-то своих знакомых, Протопопов объявлял произволом. Его насильственный акт стал ответом на произвол.

В случае ложного доноса чиновника Тенчиц-Петровского и крестьянина Прокофьева закон тоже играл важную роль. Имеется в виду не просто закон, а конкретная статья Уголовного уложения о наказании за недонесение, по которой обвинялись многие знакомые Ишутина и Каракозова (см. главу 6). Именно боязнь закона, как говорилось на суде, заставила чиновника Петровского сообщить о дерзких словах пьяного парикмахера в трактире.

Движимые собственными представлениями о требованиях закона, оба чиновника оказались на скамье подсудимых, потому что их действия составили серьезную угрозу правам других лиц. Жизнь вице-директора Коскуля и свобода парикмахера Фролова оказались под угрозой. Суд имел полное право наказать обоих обвиняемых как преступников[1017]. Однако присяжные решили оправдать их и согласиться с тем, что оба действовали не в своей воле. Преступления якобы обезумевшего Протопопова и испуганного поляка Петровского прощались присяжными, увидевшими в преступниках жертв обстоятельств. Что при этом происходило с ответственностью? Кто должен был ее понести? Все эти вопросы сводились к простому вопросу: кто виноват?

Кто виноват?

Оправдательные приговоры, кажется, давали однозначный ответ на этот вопрос: никто. К такому ответу подталкивал «социологический» модус размышлений о действительности, который стал популярен в просвещенных кругах середины XIX века (см. главу 3). Литература превратилась в своеобразное подспорье для социологических суждений. Писатели изображали разнообразные социальные типы и проводили над ними всевозможные мыслительные эксперименты (см. главу 7). Само многовековое литературное наследие объявлялось своеобразной источниковой базой, анализируя которую, можно было прийти к уяснению законов развития человеческой природы и общественных отношений.

Именно поэтому сила литературы внушала беспокойство современникам, особенно после того, как Токвиль объявил именно литераторов настоящими зачинщиками Французской революции 1789 года. Яркий публицист, профессор московского университета Б. Н. Чичерин в своей книге 1862 года «Несколько современных вопросов»[1018] хоть и не ссылался на Токвиля, но прямо объявлял, что русская литература виновата в «разладе между правительством и общественным мнением». По мнению Чичерина, этот разлад произошел из-за того, что «все наши писатели занимались заявлением либеральных требований», позабыв о требованиях власти и закона. «Отечественные записки» опубликовали едкую рецензию на этот сборник статей Чичерина[1019]. Ее враждебность была во многом продолжением того воинственного тона, который избрал Чичерин в своем намерении защитить государство от литературы: