Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Защитник Хартулари доказывал, что несправедливость привела к тому, что нравственные силы Протопопова не выдержали и он впал в меланхолию. Заостряя степень нравственных страданий подсудимого, адвокат утверждал, что если бы Протопопов был вооружен, то «по всей вероятности граф Коскуль пал бы невинной жертвой умственного расстройства» подчиненного. Тем самым он указывал на то, что история, по сути, закончилась хорошо, если учесть, какой еще урон мог произвести обезумевший коллежский секретарь.

В качестве доказательств помешательства своего подзащитного адвокат приводил не только результат экспертизы доктора Чехова. Он дополнял ее доказательствами нерационального поведения Протопопова. Тот был настолько не в себе, что не «сообразил», какие ужасные последствия могли ожидать его семью после нападения на начальника. При этом «действительные душевные страдания» подсудимого представлялись адвокатом как очевидные, и поэтому он настаивал на том, что «наказание немыслимо там, где нужно лечение». С Протопоповым, по утверждению адвоката, случилось то, что в «психиатрии известно под названием приступ бешенства» как следствие предшествовавшего меланхолического состояния.

Изобразив Протопопова жертвой болезни, адвокат заканчивал свою речь проникновенным обращением к присяжным, которое журнал приводил дословно по стенограмме:

Настоящее преступление, наделавшее столько шуму в обществе, возбудившее столько разнообразных толков о причинах, побудивших к совершению преступления, сделается вскоре достоянием прошедшего. О нем забудут, но не забудет своих страданий подсудимый, в случае своего неправильного осуждения, не забудет своих страданий несчастная семья, которая вместе с ним лишится последней опоры, последних средств к существованию… Последнее слово принадлежит вам, господа присяжные, и я надеюсь, что оно будет словом полного оправдания. Рукоплескания[1015].

Как видим, от страданий Протопопова, столкнувших его в безумие, адвокат бросал мостик к возможным новым страданиям не только самого обвиняемого, но и всей его несчастной семьи. В случае обвинения и наказания Протопопова ответственность косвенным образом ложилась бы на присяжных, вынесших несправедливый приговор. От такого неправильного шага присяжных удержало бы принятие версии защиты, пусть и вопреки мнению врачей и свидетелей.

Протопопов своим последним словом очень помог присяжным создать законченный образ невинных страданий, кульминацией которых стал удар в висок графа Коскуля. Речь Протопопова примечательна тем, как этот «больной» человек сумел соединить те черты, которые создали образ маленького человека, узнаваемый по произведениям литературного канона того времени. Этот канон уже стал конвенциональным знанием, воплощенным в определенном «типе», о нем рассуждали в толстых журналах. Так, учено-литературный журнал «Всемирный труд» в 1868 году писал, что благодаря натуральной школе с конца 1840-х годов стало культивироваться глубочайшее сочувствие ко всем, «кому не удалась жизнь – каждый недальновидный, непрактический человек был ею оплакан и был чуть ли не возведен в идеал»[1016]. Тем самым возник тип страдальца-неудачника поневоле.

В своем последнем слове Протопопов представал перед публикой именно таким неприметным и скромным человеком чести и труда. Обвиняемый говорил, что не чувствовал никакого гнева к вице-директору Коскулю, потому что тот не имел никакой власти в повышении по службе. Протопопов же терпел «несправедливость и угнетение» с достоинством:

покуда рассудок мой не был помрачен разглашением пасквиля, чрезвычайно грубо оскорбившего мою честь, я оказывал должное почтение моим начальникам, беспрекословно исполнял их приказания и всегда исправно исполнял даваемые мне поручения, а потому никогда не получал от начальства ни малейшего замечания.