Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Понятие «совесть» было признано универсальным, как будто всем понятным и очевидным, заменяющим юридические знания. Воспринятое в качестве базовой основы моральных суждений, оно должно было обеспечить справедливый порядок. На деле, став действующей силой на арене суда, совесть из индивидуального чувства сакральной природы превратилась в коллективное переживание, способное легитимизировать преступное действие. В основе нового понимания совести лежали уже отнюдь не только морально-религиозные соображения, но и индивидуальные и групповые интересы. Вобрав в себя современные составляющие, совесть начала новую общественную и политическую жизнь как инструмент защиты этих интересов. Значимую роль в этом процессе сыграли вымышленные миры литературы и социальной теории, пример суда присяжных «развитых» государств и апроприация всего перечисленного широкими слоями российской образованной публики. В совокупности они признавали легитимным чувство сострадания как движущую силу совести и опровергали старые конвенции подчинения.

Вслед за разработчиками Судебных уставов, такими как Буцковский и Квачевский, обучавшаяся юриспруденции молодежь видела большой творческий потенциал в новых учреждениях суда и понятиях «развитой» публики. Освобождение от устаревших норм, принесенное Судебной реформой 1864 года, дарило им надежду на «свободу». Под ней понималась возможность участвовать в переустройстве российской жизни в судебной зале, путем этической переоценки прошлого и настоящего. Союз «народных» и «коронных» судей виделся многим как реальная возможность справедливого переустройства действительности. В этом процессе они надеялись занять достойное место. Однако на практике оправдательные приговоры обновленного суда вызывали противоречивую реакцию[1033]. Ведь признавая преступление справедливым (Протопопов) или вынужденным (Тенчиц-Петровский и Прокофьев), суд оставлял преступления без наказания, что угрожало существовавшему порядку и безопасности. По сути, применяя снисхождение, присяжные в этих делах все больше претендовали на исключительную милость суверенной власти монарха, то есть на его надзаконную власть. Допускаемые совестью милость и снисхождение теперь стали пугать как безответственное покушение на верховную власть, как произвол.

Заключение Совесть как опора власти?

Судебная реформа 1864 года была длительным процессом, в основе которого лежали большие надежды на этическое переустройство российской жизни, в обход политического конфликта по поводу реалий самодержавного правления. Эти надежды во многом опирались на мощную силу культуры. В новейших произведениях литературы и живописи ставились проблемы уважения к личности поверх сословных и классовых барьеров, антагонизма центра и периферии. Заимствуя западноевропейские идеи и художественные образы, просвещенная публика с последней четверти XVIII века стала задаваться вопросами о гражданских добродетелях и о возможности единых моральных норм в национализирующейся Российской империи. Ответы на них привели к выработке этической программы переустройства: путем просвещения вдохнуть «правотворящую силу», если вспомнить слова С. Л. Франка, в русскую жизнь.

Один из героев этой книги, И. С. Аксаков, прямо писал в октябре 1862 года, что в Англии и Франции благодаря суду присяжных в правосудии есть «элемент нравственный; в России же уголовный суд есть мертвый механический процесс, хотя предмет суда: человек, жизнь и страсти человека»[1034]. Живой, человеческой и при этом «правотворящей» этической доминантой реформированного правосудия должна была стать совесть. Уповая на совесть новых людей на государственной службе, просвещенные подданные надеялись провести преобразование военного «образа правления» по приказу начальника в гражданский – на основе закона, как это формулировал М. М. Сперанский.

Обращение к совести не было чем-то радикально новым. Опираясь на практики мобилизации совести подданных для государственных нужд в Западной Европе, российские самодержцы, начиная с Петра, стали рассматривать совесть как полезное качество[1035], обеспечивающее моральное обязательство каждого служить престолу. При этом совесть воспринималась прежде всего как свойство души, на богоугодное руководство которой претендовала самодержавная власть, оттеснив власть церкви. Зафиксированное в Основных законах Российской империи, в первом томе Свода законов 1833 года, петровское требование служить монарху не за страх, а за совесть стало осмысляться в поэтических терминах правды. Государственный гимн империи, в основу которого легла «Молитва русского народа» яркого поэта-романтика В. А. Жуковского, возвеличивал главную обязанность подданных российского императора – служение правде:

Мирных воителей,Правды блюстителей,Боже, храни! Боже, храни!