Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Некоторые историки считают, что Великие реформы с их всесословной направленностью были разворотом от этого подхода в сторону национального российского гражданства с набором ключевых прав для всех подданных империи[1041]. Другие же полагают, что ни на словах, ни на деле Великие реформы не могут считаться отказом от прежнего имперского режима управления на основании разных правовых режимов, которые утверждал и изменял император. Обе модели – национального гражданства и имперского подданства – могли сосуществовать параллельно в репертуаре государственных решений, принимаемых на всех уровнях[1042]

.

Положенные в основу правосудия действия по совести подданных-граждан позволяют расширить исследовательскую перспективу и отказаться от противопоставления старого подданства населения империи «современному» гражданству. Следует обратить особое внимание на то, что современники возвеличивали российский путь этического переустройства действительности как «всечеловеческий», выражаясь словами Достоевского. Действительно, в своих устремлениях они опирались на идеи Гегеля об историческом развитии государства, утилитаризм Бентама и «прогрессивное» стремление к свободе Милля и его переводчика Чернышевского.

Судебным установлениям отводилась особо важная роль в картине «прогрессивного» развития Российской империи XIX века. В рамках концепции «юридического быта» К. Д. Кавелина ростки нравственного государственного переустройства должны были расцвести в обновленных судах и дать плоды. Их видели в примирении сословий, просвещении народа и развитии промышленности и торговли, благодаря быстрому и справедливому решению дел в суде. Реализации практических задач нового правосудия мешало то, что «зерно нравственного усовершенствования» российского суда с самого начала воспринималось как нечто требующее от «садовников» подвига. Риторика миссии предполагала жертвы и чудеса на своем пути[1043]

, что естественным образом выходило за рамки требований закона.

Совесть при этом идеалистически мыслилась как инструмент уравнивания всех перед законом. Помимо этого, она как основа «правды» государственной службы должна была сгладить отклонения от закона по причине «целесообразности». Усмотрение начальников было компенсировано усмотрением граждан. И то и другое, по сути, предполагало правомерный способ уклонения от действий, требуемых по закону. Объясняя возможность такого отступления, молодой правовед Иван Аксаков использовал понятие «чувство справедливости граждан», сановники же могли использовать более широкую формулировку «виды правительства» или краткое «неудобно».

Плоды соотнесения закона и совести должны были быть практическими, позволявшими каждому мужчине с выгодой для себя стать «джентльменом», то есть заслуживающим доверия порядочным человеком, у которого есть совесть. Именно такой смысл вкладывал в свои слова следователь Порфирий Петрович, когда говорил бедному студенту Раскольникову: «мы же с вами джентльмены», справедливо ожидая в ответ признания в совершении преступления.

Однако на практике надежда на то, что приобретение практических благ позволит миновать политические конфликты, не оправдалась. Ощущение несправедливости и переживание разных ограничений свободы нервировали представителей образованных и полуобразованных классов. Эта нервозность контрастировала с провозглашенным режимом сотрудничества и доверия между всеми классами общества и монархом. Государственные задачи политики «доверия» по-прежнему обсуждались в рамках жестких цензурных ограничений, которые особенно касались тех, кто писал о народе и даже от имени народа (в значении нации). Под непрекращающимися ударами цензуры И. С. Аксаков, накануне принятия Судебных уставов, сокрушался о бессовестности петербургской правящей элиты:

Когда Русь призвала на престол Польского Королевича Владислава, то она предложила ему условия

, – ибо считала, что у поляка-католика иная совесть, иная совесть у русского и православного. Теперешнее Правительство еще более чуждо нам, чем Владислав и Батый. …Русский народ, относясь к власти по-прежнему… предоставил неограниченную власть немцам, неограниченный произвол – немецкой бюрократии; это никогда не входило в его расчеты…[1044].