Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Во-вторых, к статье из Уголовного уложения сотрудники Третьего отделения добавляли требование Судебных уставов, по которому присяжные заседатели должны были присягать, а если их религия запрещала присягу, то обязались давать торжественное обещание. В Третьем отделении считали, что торжественному обещанию раскольников верить категорически нельзя. Объяснялось это тем, что враждебность раскольников «к судебным правительственным учреждениям, и в особенности к тем внешним формальностям суда, которые носят на себе более или менее характер религиозный», известна,

поэтому нельзя поручиться, что подобное обещание (вместо присяги. – Т. Б.

), если бы оно даже и было выполнено раскольником наружным образом, составляло бы достаточное ручательство искренности его суждения, требуемого от него в качестве присяжного заседателя.

Как видим, Третье отделение в соответствии со своей охранительной задачей было готово на основе имеющихся законов выступить с заключением о потенциальной неискренности раскольников.

На сомнительную пользу для правосудия «внутреннего убеждения» присяжных из старообрядцев указывал и третий пункт подготовленных соображений. В нем говорилось о возможности несправедливого вердикта, если судом с участием присяжных-раскольников будет судиться представитель их «секты», само преступление которого будет результатом раскольнической веры. Будет ли приговор такого суда беспристрастным?

Однако глава Третьего отделения шеф жандармов Шувалов в своей резолюции на подготовленном ответе «не вполне согласился» с очевидными подозрениями против раскольничьей совести, парировав доводы своих сотрудников легалистским аргументом. Он исходил из нового понимания совести в гражданском смысле. По Судебным уставам 1864 года участие иноверцев – мусульман и иудеев – в суде присяжных допускалось. В итоге Шувалов отклонил охранительную позицию, воплощенную в витиеватой формулировке:

по общему смыслу приведенных узаконений казалось бы неудобным допущение раскольников в присяжные заседатели.

В резолюции, направленной таврическому губернатору, Третье отделение не взяло на себя ответственность за разрешение или запрет участвовать раскольникам в коллегии присяжных. Ответ шефа жандармов Шувалова опирался на традицию имперской законности и прагматичный легализм:

если магометане и евреи допускаются при условии торжественного обещания, то едва ли справедливо было бы, пока вред такого участия раскольников в суде не выяснится, лишать их пользования дарованными всем в последнее время правами.

Решение о том, члены каких раскольничьих «сект» не могут быть допущены к участию в суде присяжных, должно было быть установлено в порядке законодательном, после тщательного изучения[1039].

В этом ответе историк увидит проявление старой традиции управления: фактически администрации на местах предоставлялась большая власть самой принимать решения – губернатор мог просто исправить подготовленный список присяжных. Именно такой порядок был предусмотрен Судебными уставами, что возмущало комментаторов, видевших в этой норме продолжение дореформенного участия губернаторов в правосудии. Действительно, Великие реформы не изменили значение усмотрения местной администрации – то есть правления «по приказу» местного начальства, как несущей конструкции имперской законности. Усмотрение считалось данностью, своеобразным естественным следствием разнообразных правовых реалий империи. Зная о существовании как устных обычаев, так и источников писаного права, различных для разных территорий и групп подданных, местные начальники должны были принимать в расчет не только региональные особенности, но и «целесообразность» каких-либо действий вообще, в том числе и тех, что требовались по закону[1040]. Именно так, по сути, и должен был действовать таврический губернатор, не получив однозначного ответа на свой запрос о присяжных-раскольниках.