Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Демократия обладает ценностью и властью только тогда, когда приводит к решениям, согласующимся с диктатом партии и вождей революционных масс, обладающих классовым сознанием. Большинство и меньшинство само по себе не обладает никаким значением, поскольку воля большинства может искажаться классовыми интересами, реакционной или контрреволюционной волей, как и интересы меньшинства. В категориях Руссо классовое сознание авангарда – это общая воля, тогда как агрегирированные интересы членов партии или пролетариата – это просто воля всех. Стойкость контрреволюционного сознания среди населения и сопротивление сообщников старого режима стали серьезными проблемами для революционного руководства. Осуществление революции требовало железной дисциплины безо всякого сентиментализма. Любому контрреволюционному восстанию надо было дать убедительный отпор, даже когда такое восстание начиналось среди рабочих или других сторонников революции, которые иногда отклонялись от центральной линии партийного руководства, что и случилось в знаменитом восстании в Кронштадте, жестоко подавленном. Такое противоречие между объективными нуждами революции, как их понимали партия и ее руководство, и народной волей Советов рабочих привело к необходимости создания институтов принуждения и дисциплины. Они стали все больше определять структуры ленинского партийного государства, первоначально при посредстве ЧК, предшественницы КГБ, основанной бывшим польским аристократом и нынешним коммунистом Феликсом Дзержинским. ЧК стала тайной полицией Ленина, призванной дисциплинировать членов партии и искоренять контрреволюционные чувства, как только те возникали.

Насилие и осуществление революции

Хотя жесткая организация и строгая бюрократическая дисциплина стали отличительными чертами революции, другой заметной чертой нового советского порядка оказалось место насилия как инструмента революции и создания нового режима – черта, впоследствии сохранившаяся в институциональной истории СССР. Сегодня всем известны массовые чистки и казни сталинских лет [Солженицын, 2006], однако и по сей день не до конца решен вопрос о том, было ли насилие неотъемлемой чертой ленинской революции, или же оно было добавлено к партийным структурам Сталиным, который их унаследовал. Как бы ни оценивать вину Сталина в сравнении с Лениным, ясно то, что насилие всегда оставалось необходимым средством, а не просто случайным следствием свержения царского государства в ленинской революции. Насилие самой революции, последующей Гражданской войны и новой экономической политики было реальным и по своим масштабам совершенно уникальным. Ленин, возможно, полагал, что факт насилия не является чем-то исключительным, поскольку насилие – неотъемлемая часть истории человечества, к тому же оно достигло новых масштабов во время Первой мировой войны и возникшего из-за нее беспорядка в Центральной и Восточной Европе (сюда же можно отнести ожесточенную приграничную войну между Советами и Польшей). Однако главный для понимания его теории вопрос – его установка по отношению к насилию как наилучшему инструменту осуществления революционной политики и социальных перемен, а также согласование такой роли насилия с его представлением о новом обществе.

Место насилия как политического инструмента следует сопоставить с двумя фундаментальными вопросами, часто упускаемыми из виду в распространенных суждениях о революционной политике, а именно, во-первых, со статусом и достоинством лиц, которые мы обычно связываем с правами человека (хотя их дискурс в полной мере сформировался лишь после Второй мировой войны); и, во-вторых, с государством как локусом насилия. Постпросвещенческая европейская мысль и политические идеологии утверждают индивида в качестве предмета политической защиты, то есть государство выступает в качестве гаранта мира и стабильности. Марксисты дистанцируются от этой традиции, поскольку она является всего лишь рационализацией интересов господствующего класса. Марксистская мысль – и Ленин не исключение – отказывается от привилегии индивида в моральной и политической теории. Это не значит, что жизни отдельных людей не имеют значения – действительно, было бы сложно объяснить, чем плохо классовое господство, если не связать его каким-то образом с жизнью и благосостоянием индивидов. В то же время структурные властные отношения определяют идеологические и материальные условия формирования индивидуальности.