Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Наследие Ленина и Мао – главное для политики и международных отношений XX в. наследие марксизма, хотя некоторые исследователи и не считают его действительно марксистским. Ленин и Мао определили теорию и практику революционной политики, в том числе с точки зрения противников, вынужденных в политическом или военном смысле столкнуться с брошенным им вызовом. В международных отношениях они обрели особый статус – проблемы, с которой приходится иметь дело теоретикам международных отношений, и источника идей, определившего способы осмысления мировой политики. Однако многие антимарксистские критики Ленина любят применять к нему расистский термин «азиат», подразумевая, что его нельзя считать истинным представителем Запада, но в то же время Ленин и Мао стали все больше признаваться представителями другого полушария и других культурных традиций. Расистский термин «азиат» не имеет смысла в применении к Мао, который был китайцем и гордился этим, поскольку свой революционный коммунизм он сочетал с сильной националистической линией. В этом кратком заключении мы определим, в каком смысле ленинизм и маоизм все еще остаются проблемой для международных отношений, а в каком могут считаться вкладом в теорию международной политики.

Ленинизм и маоизм как международная проблема

Революционная Советская Россия (вскоре преобразованная в СССР) сразу же стала вызовом западному глобальному порядку. Выход Советской России в 1918 г. из Первой мировой войны дестабилизировал прежний союз Великобритании, Франции и России, сражавшийся против Германии и Австрии в этот период неопределенного противоборства западных держав, когда американские войска еще не вышли на поле боя. Западные страны поспешили вмешаться в революцию и гражданскую войну, в том числе и для того, чтобы сохранить давление с востока на Германию и Австрию, а также подорвать коммунистический режим, грозивший распространить революцию на остальные страны Европы. Хотя угроза интервенции и была реальной, в первые годы нового режима ею можно было пренебречь, поскольку он стремился выжить в гражданской войне и достичь экономической стабилизации. После смерти Ленина в 1924 г. его преемник Сталин решил единолично определять позицию СССР и его внешней политики.

При Сталине, в период до 1941 г., основной политический курс состоял в стабилизации СССР, хотя Москва и предлагала помощь новым коммунистическим партиям за пределами Советского Союза, для чего использовался Коминтерн. Коммунизм остался экспансионистским революционным вероучением, однако главной задачей коммунистов и их попутчиков стало поддержание СССР в его борьбе с соседями и империалистическими конкурентами. Сталин заявил о продолжении линии развития революции, заданной Лениным, однако более поздние историки пытались развести их позиции.

В те годы многие западные интеллектуалы бывали в СССР, где они видели новое общество, хотя его картина на самом деле строго контролировалась и предъявлялась внешнему миру лишь на особых условиях. С точки зрения многих из них, СССР оставался модернистской утопией, особенно после экономического краха 1929 г. и Великой депрессии 1930-х годов. Некоторые интеллектуалы поддерживали его открыто, тогда как другие тайно, становясь шпионами и агентами. Судьба СССР в 1920–1930-х годах стала основой для работы Э.Х. Карра «Двадцатилетний кризис» (1939). Это один из основополагающих текстов реалистической традиции в международных отношениях, которая стремилась свергнуть возникший после Версаля идеализм, свойственный Лиги Наций.

Но хотя некоторые интеллектуалы действительно видели в СССР проблеск будущего, другие, наблюдавшие за неприглядными фактами жизни в СССР изнутри, начали отказываться от советского мировоззрения. Опыт гражданской войны в Испании (описанный Джорджем Оруэллом и Артуром Кестлером) подорвал веру многих социалистов в то, что советский коммунизм – не просто новый источник тирании. Антикоммунизм подпитывался и такими бывшими коммунистами, как Джеймс Бернхем, который сохранил приверженность технократическому правлению, но потерял милленаристскую веру в будущую революцию.