Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Но аргумент Шмитта не сводится к тому, что тогда не существовало закона против развязывания агрессивной войны. С его точки зрения, сама идея такого закона противоречива и опасна, поскольку она способна искоренить представление о плюралистической международной сфере, в частности государственной системе, на которой стоял Jus publicum Europaeum. Криминализация войны повлекла бы уничтожение множественности политических сообществ. Они стали бы подчиняться порядку, способному, используя силу закона, запрещать войну и наказывать за преступления в рамках такого порядка. Подобная организация была бы чем-то большим, нежели слабо связанная федерация Лиги Наций или ООН, она стала бы единым политическим сообществом, но без фундаментальных качеств политического сообщества, а именно радикального отличия, вражды как отношения с врагом. Результатом оказался бы бесчеловечный манихейский мир двух фундаментальных категорий людей, добрых и злых. В этом рассуждении отражается обеспокоенность Шмитта претензиями большевистской классовой войны как воспроизведения религиозных войн другими средствами. Либеральное стремление к искоренению войны раскрывает, соответственно, скрытый милленаризм либерализма как альтернативного источника конца истории.

Аргументация Шмитта может показаться несколько преувеличенной, однако она иллюстрируется положением нейтралитета в свете нового дискриминирующего понятия войны. Если военный акт представляет собой агрессию (а потому по самой своей природе несправедлив), какие могут быть основания для утверждения нейтралитета? Бедная страна может сослаться на свою бедность, но разве не может быть права на военный нейтралитет? Если международные отношения становятся областью добра и зла, тогда не может быть принципиальных аргументов за толерантность или сдерживание режимов, которое отстаивал Джордж Кеннан в отношении к СССР. В таком случае всегда остается возможность требования выступить против зла и неправды, чтобы их сокрушить. Всегда должен быть авторитет, к которому можно обратиться, чтобы получить оценку агрессивности войны, – в конце концов, едва ли было когда-то государство, включая и нацистское, которое не утверждало бы, что война ему нужна для защиты; определение агрессии – это всегда вопрос точки зрения. В средневековой Европе такой силой мог обладать авторитет папы. А в Jus publicum Europaeum ту же силу представлял консенсус крупных европейских держав. Но кто станет соответствующей авторитетной инстанцией в случае развала этого порядка из-за развития глобального либерализма?

Где может располагаться эта новая инстанция, или номос? Один из возможных ответов – в ООН, способной стать международной федерацией или (с точки зрения ее критиков) глобальным сверхгосударством. Однако мысль Шмитта не сводится к обозначению ООН как возможности создания либерального глобального сверхгосударства. Скорее его волнует то, что такие институты не могут добиться глобального умиротворения. Вместо этого они становятся прикрытием для вражды и конфликта, так же как страна с Веймарской конституцией стала игрушкой в социально-экономическом конфликте различных классов и фракций. Конфликт – неискоренимая черта человеческого опыта, причем главную роль играет конфликт между организованными группами, называемый войной. Чтобы преодолеть его, люди должны стать чем-то иным, не тем, что они есть сейчас. Такое потенциально безграничное преобразование человечества как раз и составляет сердцевину либерализма, по крайней мере по мнению Шмитта. В этом плане либерализм узурпирует задачи религии, но не дисциплинирующую функцию, которой она обладает. С точки зрения Шмитта, проблема будущего поиска нового номоса Земли состоит в необходимости уберечься от повторения опыта европейских религиозных войн.

Großraum и новый номос Земли?

Понятие Großraum сыграло несколько двусмысленную роль в поздней мысли Шмитта, посвященной международному порядку, в том числе и потому, что в конце 1930-х годов оно использовалось им для создания юридического аппарата, оправдывающего экспансионизм Гитлера в Европе, вплотную приблизившейся ко Второй мировой войне [Schmitt, 2011]. Но даже в этом контексте его не следует путать с такими немного похожими на него понятиями, как Lebensraum (буквально означающим «жизненное пространство»), сыгравшими большую роль в расистской теории Гитлера, но использовавшимися нацистами без опоры на Шмитта. Großraum у Шмитта означает большое пространство (или протяженную территорию), на котором господствующая держава пользуется авторитетом, превосходящим обычный суверенитет менее крупных государств, но в то же время не отрицая его в полной мере. В «Номосе Земли» Шмитт дает следующее приблизительное определение Großraum: