Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

В заключении к статье Хантингтон выступает с предупреждением тем, кто решил, будто окончание холодной войны принесет существенный «дивиденд мира», а потому узаконивает перевод ресурсов с обороны и военных статей бюджета на внутреннее потребление или сокращение налогов. На фоне неолиберального предпочтения небольшого государственного аппарата завершение холодной войны многими виделось возможностью сократить размер государства и обуздать бегемота «военно-промышленного комплекса». Поэтому комментаторы, в том числе многие леваки, поняли статью Хантингтона в качестве требования консервативного крыла сохранить высокий уровень военных расходов, используя в качестве предлога появление нового внешнего врага. Хантингтон, признавая главный тезис Фукуямы, а именно исчезновение серьезного идеологического противника как кандидата на роль врага, обратился, чтобы его найти, к новой политике идентичности. Его новация состояла в расширении политики идентичности за пределы национальных культур, которые служили обычным основанием для внутригосударственного мультикультурализма [Kymlicka, 1995]. Тогда как Хантингтон сосредоточился на более широкой структуре транснациональной идентичности, на которую опирался культурализм.

Главным для цивилизации является, с точки зрения Хантингтона, религия или такой ее заменитель, как конфуцианство, если мы говорим о Китае и Восточной Азии. Цивилизационный конфликт маскировался идеологическим противоборством холодной войны, но завершение этого идеологического конфликта вскрыло долговременные противоречия ценностей и идей, которые теперь могли снова утвердиться, подогревая конфликты и противоборство. Религиозные конфликты снова окажутся в центре внимания, особенно в таких регионах, где цивилизации сталкиваются друг с другом, и в государствах со смешанным населением. Примеры, на которые ссылается Хантингтон, стали классическими межэтническими конфликтами – это бывшая Югославия, Украина и ближневосточный конфликт Израиля и Палестины. По мнению Хантингтона, в ближайшие десятилетия более важным для международных отношений станет конфликт между глобальным исламом и Западом, а также усиление Китая – все это новые линии разлома в мировой политике. Он прозорливо отмечает, что развитие двух этих сил в политике ставит под вопрос посылку либерализма о том, что экономической модернизации будет сопутствовать конституционное демократическое правительство, а не авторитарный капитализм.

Хантингтон не упоминает о Шмитте, однако его критики и сторонники (включая некоторых исследователей Шмитта) посчитали, что он воспроизводит шмиттовские темы [McCormick, 1993]. Наиболее очевидная из них – представление внешнего врага как неустранимой черты международной политики. Когда СССР перестает быть объективным врагом, новым врагом Запада становится цивилизационный противник, с которым Запад вступает в смертельную схватку, отсюда указание на будущие – цивилизационные – войны. Таким понятием вражды и столкновения Хантингтон подчеркивает то, что завершение холодной войны – не конец войны как таковой. Хотя ни в статье, ни в более поздней его книге не дается исторического развития идеи войны, аргументацией Хантингтона подразумевается то, что война – неустранимая часть международной политики, а не просто техническая проблема, которую можно решить силами дипломатов и миротворцев. Это хорошо знакомая позиция классического реализма, однако она же может быть опознана в качестве именно шмиттовского реализма, поскольку война не трактуется им в качестве проблемы, которую можно решить или сдержать. Война – экзистенциальное качество человеческого бытия, которое связано с глубочайшими способами осмысления людьми собственного положения, а именно с религией.