Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Столь же важна для определения врага идея цивилизаций как конкретных порядков. В этом отношении Хантингтон выходит за пределы политики идентичности, сосредоточиваясь на ценностных системах, обладающих институциональным и территориальным проявлением. Его анализ становится несколько проблематичным в применении к конфуцианству, поэтому он подвергся значительной критике со стороны специалистов и скептиков. Однако он вполне релевантен, когда западное христианство противопоставляется Хантингтоном православным восточным церквям, а ислам – Западу или индуизму Южной Азии. Ценности этих систем связаны с институтами права и управления, но также они обладают обширными территориальными границами, во многом определяющими историю конфронтаций и конфликтов. Хантингтон не отказывается от идеи государства или даже условной системы государств в этом мире конфликтующих цивилизаций. Однако он считает крупные и второстепенные державы основой политической организации цивилизаций, вторя, таким образом, шмиттовскому представлению о Großraum, или территориальных порядках, в которых эти державы господствуют, определяя нормы для силы другого государства. Очевидные примеры в статье Хантингтона – США, Китай и Россия как центр восточного православия. Ислам как религия не обладает центральным господствующим государством, но является местом конфликта за эту доминирующую позицию. В качестве очевидных кандидатов мы могли бы рассмотреть Саудовскую Аравию (центр суннитского ислама и место исламских святынь) и Иран (важнейший центр шиитского ислама). Но Хантингтон, опять же весьма прозорливо, привлекает внимание к положению Турции (с ее османским наследием и современными внешнеполитическими успехами), считая ее возможным цивилизационным центром.

Хантингтон проявляет осторожность, представляя свою теорию цивилизационного конфликта в качестве исследования и описания складывающих эмпирических паттернов международной политики излома тысячелетий. Цивилизационные предпочтения и правда могут объяснять разные подходы России и Турции к Первой войне в Персидском заливе или же враждебную реакцию России на действия Запада против Сербии в Боснии, а потом и в Косово. Неясно, однако, выдвигает ли он некий нормативный тезис, который бы утверждал, что цивилизационное предпочтение и противостояние должно определять американскую или западную политику в будущем. Это стало одним из наиболее спорных моментов в аргументе Хантингтона. В одном из отрывков своей статьи он подходит к признанию цивилизационного предпочтения как нормы, то есть не просто объяснения, но и оправдания политического курса.

Сравнивая решительность Запада в случае с Ираком [в войне в Персидском заливе 1991 г.] с его неспособностью защитить боснийских мусульман от сербов и применить санкции против Израиля за несоблюдение тем резолюций ООН, мусульмане упрекают Запад в двойной морали. Но мир, где происходит столкновение цивилизаций, – это неизбежно мир с двойной моралью: одна используется по отношению к «братским странам», а другая – по отношению ко всем остальным [Хантингтон, 1994, с. 41].

Здесь Хантингтон указывает определенно на то, что политические действия будут отвечать цивилизационному предпочтению и что это просто факт. А потому мы можем признать этот факт в выработке международного курса. За десятилетия, прошедшие после 1990-х годов, в США и на Западе состоялось немало важных споров о международной политике между защитниками нового глобального порядка и теми, кто признает неустранимые локусы конфликта в том именно смысле, что предсказывал Шмитт. Хантингтон предлагает один из вариантов формирования нового «номоса Земли». Но он не единственный последователь Шмитта, что мы можем понять, взглянув на несколько отличную, но связанную с рассмотренными вопросами критику глобального легализма.

Глобальный легализм