Независимо от того, повлияли ли идеи Шмитта непосредственно на американские политические решения по проблеме джихадистского терроризма, его понятие политического определенно сказалось на способе понимания таких террористов. Исламский джихадизм «Аль-Каиды» отверг привязку к какому-либо конкретному месту, провозгласив идею всемирного халифата как будущего идеала. Это очевидный пример шмиттовского глобального партизана, который объявляет безграничную «справедливую войну». С другой стороны, сторонники ИГИЛ представляют собой смесь глобальных и теллурических или территориальных партизанских сил. Не соглашаясь с отказом «Аль-Каиды» от создания халифата, руководство ИГИЛ в Ираке и Сирии создало территориальный халифат – как определенное место и организацию. На своей территории бойцы ИГИЛ продемонстрировали многие черты теллурических партизан Шмитта, поскольку боролись с оккупантами и внешними агрессорами [Gerges, 2016]. Два этих исламских движения характеризуются общей чертой – глобальным партизанством и тотальной враждой к врагу. Этим, возможно, объясняется необычайная жестокость и театрализованнное насилие, применявшееся ИГИЛ к своим противникам [Ibid]. ИГИЛ может добиться победы только тогда, когда враги будут полностью уничтожены, а вместе с ними и концепция политического внутри халифата. В этом плане халифат – не еще одно политическое сообщество, а попытка заменить политическое божественным порядком. Тот факт, что Царство Божие может стать исходом столь жестокого и насильственного процесса, является, возможно, удачной иллюстрацией политико-теологического предупреждения Шмитта о способностях человека ко злу, его предостережения об опасных силах, стремящихся положить истории конец, каковой конец он, говоря на языке христианского Апокалипсиса, называет пришествием Антихриста.
Темное и неоднозначное прошлое Шмитта, его уклончивый и эклектичный стиль делают его привлекательным, но в то же время опасным мыслителем как для возрождающегося консерватизма, пытающегося избежать либерального редукционизма и неолиберального капиталистического триумфализма, так и для западных левых, стремящихся разоблачить истинное лицо своего врага, не сводящегося к наследию Эдмунда Берка или Адама Смита. В мире, где история утратила свое место, перестав быть источником метанарративов прогресса, искупления и справедливости, желание Шмитта использовать апокалиптические категории, чтобы противостоять вызову нигилизма, превращает его в серьезную проблему для узкого представления о технократических международных отношениях и политической науке. Его принципы контрастируют также с очевидной пустотой значительной части прикладной этики и либеральной политической философии. Независимо от того, есть ли у него какие-либо ответы, его вызов современной теории международных отношений, политики и права – это еще и провокация, заставляющая взглянуть на скрытое наследие наших концептуальных систем, в котором обнаруживается подлинная, но неоднозначная природа человеческого опыта, а вместе с тем и безусловное требование политического ответа. В то же время Шмитт остается вызовом, поскольку многие люди по-прежнему зачарованы блеском насилия, а потому склонны использовать конфликт для осуществления собственной повестки или концепции политического действия.