Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Различие Августина основывается на двух разных ориентациях, и его учение применяется не только к обществам, но и к людям, а не институциональным структурам или территориям. И хотя многообразие обществ и социальных целей весьма значительно, для Августина важное различие определяется типом или объектом любви, то есть тем, какие эти объекты – божественные или человеческие. Объекты любви тех или иных социальных групп обязательно оказываются на той или другой стороне этого различия. Например, любовь общества грабителей или пиратов неизбежно оказывается частью града человека, поскольку не может быть формы праведного или христианского пиратства. Однако некоторые другие цели, преследуемые обществом (например, обучение), могут ориентироваться на град как человека, так и Бога. Наиболее простой пример – различие между семинарией и бизнес-школой. Однако даже в этом случае значение на самом деле имеет только конечная ориентация и мотив тех, кто разделяет такую цель, а не поверхностная институциональная функция. Семинария может в конечном счете выпускать студентов, охваченных земными амбициями и гордыней, тогда как бизнес-школа – тех, кто служит Царству Божьему. Именно тип любви и ее ориентация – вот что определяет это различие двух градов, а не конституция, история или природа правления. То есть оно выходит за пределы простого противопоставления Церкви и государства или политического сообщества. Хотя Церковь объединяет корпус христиан, она остается эмпирически наблюдаемым сообществом грешников. Некоторые члены Церкви просто не могут отвечать своему призванию – а потому мыслители Реформации клеймили средневековых пап за их грехи. Но на более фундаментальном уровне Августин усматривает конфликт между градом Божьим и градом человечества внутри самой Церкви, например в спорах с схизматиками-донатистами или еретиками, такими как пелагиане. Каждое из таких верований подменяет ориентацию на любовь к Богу любовью к человечеству, понимаемой как интеллектуальная гордость, чувство чистоты или превосходства над другими. Августин четко дает понять, что идея двух градов является аллегорией и само это различие определяется исключительно ориентацией любви – к Богу или к земным вещам.

Таким образом, Августин вводит представление о социальном плюрализме, понимаемом в категориях целей социального собрания, и при этом отвергает иерархию плюрализма, которая бы определялась добродетелями, выводимыми из Аристотеля или более современных идей ценностного плюрализма. Социальный плюрализм – это факт человеческого опыта, его необходимо утвердить и признать. Будучи образованным жителем Римской империи, знакомым с региональными и социальными различиями в империи и понимающим различия в культуре и стиле между теологиями восточного и западного христианства, Августин, что не удивительно, не склонен превозносить единообразие в человеческом опыте. Но тем не менее главный пункт его учения о ценности и значении этих социальных целей и их упорядочивания основывается на их фундаментальной ориентации. Языческий образ жизни и практики представляет собой отрицание истины, и точно так же являются злом обычные цели, преследуемые пиратами и бандитами.

Различие двух градов может привести к различию двух типов политического сообщества и правления. Августин использует ориентацию правителей на божественные вещи или земные для различения плохих и дурных режимов; в одном правитель подчиняется похоти «господства», а в другом – «милосердию». Но главное – это характер и ориентация правителя, а не конституция или государство как таковое. Это позволяет Августину признать, что подлинными христианами могут быть и действительно были римские императоры, которые правили империей, направляя ее к божественным вещам, но не соглашаться с тем, что империя как таковая является поэтому инструментом божественного провидения. Ни одно политическое общество в падшем мире не может отождествляться с градом Божьим, поскольку в мире, отмеченном грехом и ожиданием Страшного суда, два града постоянно смешиваются друг с другом, так что простое человеческое суждение не может отделить один град от другого. Это исключает и всякую форму утопической политики в секулярной истории, будь то классическая форма платоновской или цицероновской идеальной республики или же идеальная чистая Церковь, свободная от грешников. Вплоть до Страшного суда, который отделит проклятых от спасенных, человеческая история и общество всегда будут состоять из двух градов, друг с другом смешанных.

Справедливость и империя