Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Антиутопизм Августина (и утверждение о неразделимости двух градов до момента Страшного суда) объясняет также достаточно любопытное отрицание у Августина того, что Римская империя была когда-либо истинной республикой. В книге XIX Августин оспаривает цицероновскую концепцию республики как множества или сообщества друзей, то есть добровольного объединения, отличного от семьи, объединяемых «взаимно согласием в праве» [Августин, 1998b, с. 355]. С точки зрения Цицерона, это согласие о «праве или справедливости» первоначально было согласием об управлении собственностью и ее защите, то есть он предсказал аргументацию Локка, которая последним была сформулирована 18 столетий спустя. Цицероновский идеал республики по-прежнему действенен – например, он нашел отражение в знаменитом утверждении Ролза из самого начала «Теории справедливости»: «Справедливость – первая добродетель общественных институтов» [Ролз, 1995, с. 19]. Августин отвергает эту позицию, поскольку в ней воспроизводится ложная (унаследованная от Аристотеля) идея о том, что политическое общество естественно и что оно вытекает из самой идеи человеческого блага. Критика цицероновского республиканизма у Августина двусторонняя: он отвергает, с одной стороны, представление о том, что благо человека может быть отделено от христианской идеи о конечной цели и предназначении человека, с другой – мысль Цицерона о моральном оправдании Римской империи как справедливой республики, чтобы бросить вызов языческой критике христианства в ситуации разграбления Рима и угрозы империи, созданной варварами.

Основной аргумент против справедливости империи, а потому и ее претензии на то, чтобы быть истинной республикой, опирается на место гражданской языческой религии в римской жизни – будь то в ее классической истории или в обновленной форме, которую защищали критики Августина. Ни один социальный порядок, требующий поклонения ложным богам, или «демонам», как их называет Августин, не может быть моральным, а потому доимперский Рим не может быть республикой. Этот аргумент является, с одной стороны, концептуальным трюком, а с другой – моральной критикой дохристианского порядка. Первым он является потому, что Августин отрицает то, что может быть чисто человеческая или политическая мораль, которая была бы отделена от фундаментального теологического основания моральных добродетелей и понятий, то есть исключает именно то, что желают утвердить (вслед за Цицероном) такие современные политические либералы, как Ролз, а именно то, что справедливость – это «политическая» ценность. А реальной критикой дохристианского периода такой аргумент является потому, что позволяет заново утвердить представление Августина о том, что ни одно историческое политическое сообщество мы не можем считать безусловно благим или справедливым. Однако стоит показать, что именно имел в виду Августин: используя понятие «республика», мы не именуем истинной республики, поскольку это еще одна версия земного града, отвергающая справедливость, ведь она требует поклонения идолам или демонам, под которыми Августин имел в виду ложных богов народной религии. Только град, нацеленный на поклонение истинному Богу, может быть справедливым в том смысле, что требуется цицероновской концепцией республиканизма. Но для этого империя должна была бы стать градом Божьим. Хотя некоторые христианские мыслители отождествляли империю после Константина с провидением, Августин прямо говорил, что мы не можем отождествить ни империю, ни какое-то другое актуальное или историческое политическое общество с градом Божьим, поскольку все реальные человеческие общества остаются неразделимой смесью двух градов. А это возвращает нас к фундаментальной идее Августина о природе политики и истории, а именно о том, что до Страшного суда в конце времен исторический порядок не должен рассматриваться в качестве процесса морального искупления или исполнения человечества. Исторический порядок – подъем и исчезновение режимов и обществ, ожидающих Страшного суда, и только в таком свете мы в конечном счете должны рассматривать судьбу Римской империи и всех остальных политических обществ, но не как знак провидения.