Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Из этого отказа от исторической телеологии и триумфа справедливости можно было бы сделать глубоко пессимистический вывод, требующий отказаться и от мира. Но на самом деле Августин предлагает исправленную концепцию «первой добродетели» политического общества в своем учении о мире. Мы не можем отказаться или убежать от мира, несмотря на его греховность, поскольку именно в этот порядок мы были помещены Богом. В этом отношении политические общества, данные в историческом порядке, обладают своим местом в божественном провидении, каким бы оно ни оказалось. Соответственно, Августин возвращается к заповеди Иисуса «отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Матфей 22:21) и к его учению о том, что «Царство его не от мира сего». Из этого Августин делает вывод, что христиане должны признавать требования политической власти и применять политическое суждение, а не уходить из мира. В то же время они не должны совершать естественной человеческой ошибки и смешивать благо политической власти со справедливостью или с нравственным благом. Но если политическая власть не искупается понятием справедливости или блага, в чем заключается фундаментальное благо политической власти? На этот вопрос Августин отвечает своей концепцией мира как первой добродетели политического общества.

Мир и политический порядок

Отвергнув примат справедливости как ценности, подкрепляющей претензии политической власти, Августин заменяет ее более фундаментальной идеей мира. В обширном обсуждении мира в «Граде Божьем» (книга XIX, главы 12 и 13) мир описывается как благо для людей в падшем мире и в то же время как главный и окончательный дар человеческого искупления. И при этом мир – благо для падшего мира, играющее основную роль в его концепции ценности политической власти. Поскольку же человеческое благо мира можно легко спутать с высшим христианским благом града Божьего, Августин отличает последнее, называя его «вечным миром». Но даже те, кто не нацелен на «вечный мир» града Божьего, все равно могут стремиться к (человеческому) миру:

Кто вместе со мною окинет беглым взглядом дела человеческие и природу вообще, признает, что как нет никого, кто отказался бы от радости, так нет никого, кто не захотел бы иметь мир [Августин, 1998b, с. 338].

Мир – ценность, лежащая в основе любой формы общества, поскольку это условие порядка, от которого зависит любая социальная жизнь. В таком качестве он является условием реализации благой жизни града Божьего, но в равной мере он подкрепляет и град человечества. Те, кто развязывают войны и применяют насилие, в конечном счете поступают так, чтобы достичь мира, либо за счет поражения врагов, угрожающих ему, либо путем завоеваний и агрессии, которая позволяет навязать мир, выгодный им, покуда они способны применять свою власть и господство. «Да даже и разбойники, чтобы сильнее и безопаснее вредить миру других, стараются быть в мире с товарищами» [Августин, 1998b, с. 339]. Далее Августин утверждает, что, даже если банды разбойников обращают свою агрессию друг на друга, отдельные разбойники и грабители все равно будут желать мира для своих семей и детей, чтобы они могли насладиться плодами их деятельности. Каков бы ни был непосредственный мотив современных наркобаронов, гангстеров и преступников, все они исходят из определенной формы мира, который может быть выстроен так, чтобы быть им выгодным. И чтобы заранее отвести аргументы тех, кто мог бы сказать, что все же есть люди настолько злые, что им приносит упоение само насилие и беспорядок, Августин вводит мифическую фигуру kakos’а, получеловека:

Ничего никому он не давал, но у кого мог и когда мог отнимал, что хотел и сколько хотел. Тем не менее, в самом уединении своей пещеры, земля которой, как описывается, была всегда тепла от только что совершенного убийства, он не желал ничего, кроме мира, – чтобы никто не докучал ему, чтобы чья-нибудь сила или страх перед кем-нибудь не тревожили его покой. Желал он, наконец, иметь мир со своим телом, и насколько имел, чувствовал себя хорошо [Августин, 1998b, с. 340].