Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Следовательно, Августин разрабатывает политическую теорию как концепцию политического суждения о том, как лучше всего применять власть, насилие и принуждение, согласуясь с целью охраны мира и поддержания порядка. Как и пасторские суждения епископа, политические суждения всегда остаются условными, они всегда могут быть пересмотрены в свете новых исторических обстоятельств, хотя они всегда направлены на сохранение мира и уменьшение беспорядка. Окончательные суждения обо всех вещах – прерогатива одного только Бога, поэтому политические правители и философы неизменно заблуждаются, когда подменяют этот последний суд своими суждениями. Эта позиция не означает, что правители могут делать что угодно, однако она напоминает нам, что практическая человеческая мудрость накапливается постепенно, оставаясь фрагментарной и никогда не достигая полноты. Проблематичность и необходимость суждения (противопоставляемого достоверности и совершенному закону) – неустранимая черта человеческого опыта до Страшного суда. И именно эта необходимость суждения заставляет Августина рассмотреть одну из величайших проблем защитников мира, а именно проблему войны.

Легитимация насилия и справедливая война

Как мы уже отмечали, до Страшного суда град Божий пребывает в рамках человеческой истории и политики, а потому его частью остаются сопутствующие последней понятия принуждения и насилия. Августин тщательно избегает утверждения о том, что Бог желает существования насилия и принуждения, и в действительности говорит, что они следуют из падшей природы человека и области политического, составляющей часть человеческого опыта. Насилие, как и необходимость наказания – следствие греха, поэтому Августин не может его превозносить. Соответственно, необходимо проявить осторожность и не спешить приписывать Августину теорию справедливой войны или справедливого наказания в обществе или Церкви, хотя часто и правда утверждают, что он один из основателей теории справедливой войны или даже первый христианский теоретик справедливой войны. Наиболее важное различие между Августином и более поздними христианскими теоретиками справедливой войны (такими, как Фома Аквинский или Франсиско де Витория) состоит в том, что его мысль не вписана в более общую структуру теории естественного права. Область политики (будь она внутренней, имперской или международной) не управляется единым законом природы, а потому размышления о справедливой войне не могут выводиться из такого нормативного порядка. В действительности война и насилие – следствие отсутствия нормативного порядка, а потому их можно считать лишь реакцией на наше естественное несовершенство. На самом деле Августин не является первым значимым теоретиком справедливой войны среди Отцов Церкви, эта идея была больше распространена среди мыслителей, склонявшихся к константинианскому отождествлению империи с божественным порядком. Тогда как сам Августин, обсуждая насилие и принуждение, основывает свое учение о войне на пасторском наставлении, адресованном военным, и на размышлении о вызове, брошенном миру силами, постепенно собирающимися у границ империи. Есть определенная доля истины в утверждении, что работы Августина о справедливой войне направлены именно на то, чтобы ограничить притязания более восторженного дискурса о справедливой войне, возникшего в ранний период христианства [Markus, 1983], и что у него самого нет формальной теории справедливой войны. При всем этом, учитывая значимость мысли Августина для более поздней христианской теории справедливой войны, я буду описывать его аргументы, используя концептуальные различия, возникшие в христианской мысли позже в качестве развития его идей.

Пасторский аспект августиновского учения о насилии и принуждении вполне ясен из его писем, где он обсуждает необходимость преследования донатистов. Но следует напомнить о том, что в римском мире у государства не было исключительной монополии на применение насилия. Управление применением насилия было разделено между судами, армией, Церковью и даже отдельными домохозяйствами. Поэтому оно попало в круг забот Августина как епископа, для которого применение мер принуждения стало проблемой личной, а не чисто академической. Первоначально он относился к принуждению или насилию враждебно. Он разделял христианское отвращение к насилию вместе с подлинной обеспокоенностью тем, что его применение высвобождает эмоции и мотивы, которые противны эмоциям града Божьего. Убеждение, терпение и пример предпочтительны в сравнении с принуждением и насилием в форме пыток и телесных наказаний.