Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Однако эта первичная установка в письме 93 (Винцентию) уступает место более реалистическому и прагматическому признанию необходимости принудительных мер, особенно при столкновении с насилием и бескомпромиссностью донатистов. Аргументы, изложенные в письме Винцентию, стали особенно важны в раннее Новое время в спорах о религиозном преследовании и терпимости. Но важно отметить, что основной аргумент Августина состоит в том, что правильные телесные наказания могут устранить преграды для рационального убеждения и доводов. Принуждение в конечном счете остается внешним для убеждения, и людей нельзя принудить к вере силой; в то же время практика принуждения и наказания за нападки на ортодоксию может открыть многим простым людям возможность истинной веры, свободной от страха принуждения со стороны донатистских экстремистов, циркумцеллионов. Письма Августина, относящиеся к наставительному жанру, направлены на умеренность и пропорциональность применения насилия, что заметно по письму 133 (Марцеллину), где он призывает к мягкому наказанию группы донатистских священников, обвиненных в убийстве и насилии по отношению к ортодоксальному католическому клиру. Он требует от Марцеллина отказаться от наказания, которое бы отражало в себе насилие самого преступления:

Я… узнал, что в большинстве своем они признались в убийстве католического пресвитера Реститута и избиении другого… в вырывании ему глаз и отрезании ему пальцев. Поэтому я был крайне обеспокоен тем, что ваше Превосходительство, возможно, примет решение, что эти люди должны быть, в соответствии с суровыми законами, наказаны соответственно их деяниям [Augustine, 1994, p. 245–246].

Поскольку признания были получены одними только избиениями, а не всеми пытками, описанными Августином, он надеялся, что Марцеллин будет использовать столь же мягкий подход и к наказанию, хотя он не говорит, что виновные не должны понести никакого насильственного наказания. Наказание – черта падшего мира, являющаяся обязательной поправкой ко злу и вреду в обществе. Однако Августин не излагает теорию наказаний и связанного с ним насилия в категориях современной теории возмездия или консеквенциализма, даже если его соображения об уходе из мира и последствиях этого составляют часть его пасторского учения. Его главная забота – не оправдание практики насилия, но влияние самой практики наказания на характер человека, который должен применять неизбежное для политического порядка насилие. Этот аспект имеет ключевое значение для его концепции справедливой войны и для согласования войны с пацифизмом, вроде бы соответствующим самой сути христианства. В отличие от современных теологов и христианских моралистов, Августин не задает вопрос о том, допустима ли война и военное насилие.

В Римской империи не существовало монополии на насилие, тогда как значимость войны и конфликта в обороне империи была общепонятной чертой римской жизни, особенно в Африке, где часто возникала угроза нападения со стороны групп, живших за границей империи. Рим был разграблен готами, вандалы из Африки вторгались в римскую Африку и нападали на общину самого Августина, а рейды племен кочевников на южной границе оставались неизменной чертой жизни африканских провинций империи. Война являлась обычным аспектом жизни, тогда как армейская служба – хорошо известной и необходимой профессией. Августин отвергает идею спасения от падшего мира в христианской утопии, поэтому порядок, в рамках которого может существовать град Божий, всегда будет нуждаться в тех, кто обеспечивает в нем мир. Иллюстрацией этому служит наставление Августина в письме 189 (Бонифацию), где он поддерживает молодого военного, указывая, что воинская профессия совместима с христианским долгом, и для доказательства этого утверждения отсылает к ответу Христа сотнику: