Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Поскольку в падшем мире грех повсеместен, наличие греха за границей государства не может быть легитимной причиной для войны, если только оно не угрожает миру в целом, например в случае убийства невинных, которых можно защитить. К примеру, подход Августина мог бы допустить интервенцию с целью предотвращения геноцида в Руанде, поскольку это общая угроза миру, даже если преступники, устроившие геноцид, не предполагали, что он должен выйти за пределы страны. Точно так же Августин не оставляет возможности для превентивных войн, которые бы мешали соседней державе стать угрозой в будущем [Doyle, 2011]. В отличие от современных теоретиков справедливой войны, Августин не предполагает прогрессивной истории, направленной на преодоление насилия и конфликта, или же закона природы, который бы проявлял себя в форме международного права, регулирующего и замещающего войну в качестве средства разрешения споров. Самое главное в августиновском представлении о войне то, что она является следствием греха, а не просто отсутствия знания или трудностей в координации человеческих действий. Попытка искоренить войны или же предупредить усиление угрожающих держав представляет собой еще один пример мнимого понимания божественного провидения, то есть плана, задуманного Богом для падшего мира. Предполагать, что война и ее проблемы не составляют части божественного провидения, столь же опасно, как прямо связывать войну с волей Бога. Суды истории и божественный план, подкрепляющий их, в конечном счете остаются загадочными, и грешным людям не подобает высказываться по этим вопросам от лица Бога.

Как и в случае всякого насилия, проблема, поставленная войной, зависит от ее целей и от того, как именно ее ведут те, кто в ней участвует. Именно два этих вопроса открывают различие между jus ad bellum и jus in bello, имеющее важное значение в более поздней теории справедливой войны, начиная с Фомы Аквинского. Тем не менее Августин задает границы и определяет связанные с ролью насилия и ведением войны проблемы, которые будут играть ведущую роль в христианском мышлении.

Христианство, августинианство и международная политика

Для многих историков мысли Августина представляют собой серьезную проблему, поскольку его нелегко историзировать, то есть свести к определенному историческому феномену, возникшему в исторически ограниченном языковом или социально-экономическом контексте. Он, безусловно, является исторической фигурой со всеми особенностями и странностями его времени, и мы многое потеряем, если проигнорируем эти исторические элементы его мысли. Но в то же время он (как мы уже отмечали) был теологом, отражавшим и во многом сформировавшим христианскую традицию. Для христиан это становится вызовом, поскольку Августин, излагая истину в своем учении о вере, является авторитетом и сегодня. Дело не только в том, что он претендует на трансцендентальную истину, как и многие философы, которых, однако, достаточно легко историзировать. Августин отличается от них тем, что его авторитет связан с практикой и традицией, сохраняющейся и в настоящем, в котором он говорит с читателями так, словно бы они были его современниками. Это, конечно, очевиднее всего в институциональной Церкви, но в заключении к этой главе я покажу также, почему его теологическая позиция оказалась краеугольным камнем для мышления о международных отношениях в XX и XXI вв., особенно в связи с проблемой войны, насилия и справедливых войн, а также истории [Ratzinger, 2018]. Непреходящее наследие Августина будет проиллюстрировано обсуждением его идей в современных дискуссиях о месте войны в христианской этике и политике, особенно в контексте войны с терроризмом. Также оно очевидно в размышлениях одного из наиболее важных неоавгустиновских политических мыслителей середины XX в., а именно Рейнгольда Нибура, чьи августиновские идеи стали вкладом в развитие теории международных отношений и в реалистическую политику особого христианского толка.

Война и мирное царство: Августин и современная теория справедливой войны