Красота и ужас. Правдивая история итальянского Возрождения

Автор рисунков, Джулио Романо, был учеником Рафаэля и 1510–1920-е годы вместе с ним работал над многими важными проектами, в том числе и над росписями апартаментов Ватикана. Эта работа научила его управлению масштабными работами. По слухам, позиции из пресловутой книги художник набросал на стене зала Константина в отместку за задержку оплаты, но, конечно же, это всего лишь городской миф. Раймонди считался лучшим гравером Рима, если не всей Италии, – и это неудивительно, ведь когда-то он работал в знаменитой мастерской Рафаэля. Но судьбы художника и гравера сложились по-разному. Раймонди оказался в тюрьме, а Романо уже покинул Рим и отправился в Мантую работать в Палаццо Те. Вполне возможно, что после смерти Рафаэля Романо просто оставил рисунки коллегам, чтобы те их продали. Неясно, кто профинансировал издание, возможно, это был Ипполито Медичи (в то время ему было тринадцать лет, и он вполне мог таким образом поразвлечься, чтобы позлить дядю Климента). Но, скорее всего, это был сатирик Пьетро Аретино, который в письме объяснял, что происходило далее:

«Когда я уговорил папу Климента освободить Маркантонио из Болоньи, находившегося в тюрьме за то, что гравировал на меди «Шестнадцать позиций», пожелал я увидеть эти фигуры, которые заставляли Джиберти и его последователей стенать, что виртуоза [Раймонди] следовало бы распять. Увидев их, я был охвачен тем же духом, что заставил Джулио Романо нарисовать их. И, поскольку древние и современные поэты и скульпторы не чурались порой чего-то сладострастного, как мраморный сатир в палаццо Киджи, пытающийся овладеть мальчиком, я написал сонеты, которые можно разместить ниже [фигур]. С должным уважением к лицемерам, я посвящаю эти страстные сонеты тебе, не сковывая себя ложным ханжеством и ослиными предубеждениями, которые запрещают глазам смотреть на то, что им более всего приятно»[640].

Упомянутый здесь Джиберти – это Джан Маттео Джиберти, известный религиозный реформатор курии 20-х годов XVI века. Конфликт между ними отражает сложность социальных отношений в Италии того времени. В военное время курия была разделена на фракции. Аретино и Джиберти оказались на разных сторонах: Аретино поддерживал империю, Джиберти был настроен профранцузски[641]. Из-за этих сонетов Джиберти в 1525 году приказал убить Аретино, но убийцы промахнулись, и поэт скрылся из Рима и целый год провел на войне, сражаясь вместе с Джованни делле Банде Нере (в 1526 году кондотьер умер, и Аретино находился у его смертного одра)[642]. Аретино писал стихи, высмеивающие Джиберти и папу Климента[643]. В то время в Италии можно было найти место (пусть даже не всегда легальное) для того, кто одновременно был и реформатором, и распутником. В особой степени это относилось к периоду между вызовом, брошенным Лютером Церкви, и началом формальной реакции на этот вызов, то есть Тридентским собором 1545 года. Для поколения, взрослая жизнь которого определялась войной, а убеждения постоянно подвергались испытаниям, эти годы стали временем экспериментов. Одно из толкований сонетов Аретино для I Modi заключается в том, что они (хотя и не сами рисунки) связаны с конкретными сексуальными работницами – куртизанками папского двора Медичи – и их специальностями. Две поименованные женщины упомянуты в римской переписи 1526 года. В другом сонете говорится, как кондотьер Эрколь Рангони занимался сексом с Анджелой Грекой (на этой куртизанке, ко всеобщему изумлению, он позже женился): в сонете непристойно обыгрывается классический сюжет, связанный с богом войны Марсом и богиней любви Венерой. В сонетах можно угадать и Франциска I: ослепленный страстью любовник слишком занят сексом и не спешит освобождать короля Франции из плена после сражения у Павии.

Аретино – одна из самых удивительных фигур итальянского литературного мира середины XVI века. Несмотря на скромное происхождение (он был сыном сапожника), ему удалось найти высоких покровителей. Проза его часто была оскорбительна, и другой писатель, Ариосто, прозвал его «бичом правителей». После скандала с I Modi Аретино перебрался в Венецию, где его покровителем стал маркиз, а позже герцог Мантуанский, Федерико Гонзага, сын Изабеллы д’Эсте.