Легенда, утопия, быль в ранней американской истории

11 (21) декабря сошли на берег материка. Здесь протекало несколько ручьев с хорошей питьевой водой, которые пересекали заброшенные, как в Корнхилле, маисовые поля. Дальше простирались леса. Место понравилось. «По крайней мере оно было лучшим из тех, что они видели, а время года и их тогдашние насущные нужды заставили довольствоваться тем, что казалось хотя бы подходящим» (Б., 104).

День первой высадки пилигримов на этом месте[55] считается в США праздничным и носит название «День Праотцев», или «День Отцов-пилигримов» (Forefathers Day). Официально, с поправками на разницу календарных стилей и в результате недоразумений с датировкой, отмечается 22 декабря.

Итак, задача была выполнена. С радостным сообщением вернулись на «Мэйфлауэр». 16-го корабль пересек бухту у мыса Код и вошел в соседнюю, меньшую, но более закрытую, в ту, что облюбовали разведчики. Приступили к разгрузке, поискам площадки для строительства первого здания — общего жилья и одновременно склада. Выбрали место на возвышенности в южной части бухты (ныне Плимутская скала). К постройке дома приступили 25-го, тем положив начало поселению и будущему городу Новый Плимут.

Существует немало предположений относительно того, почему поселенцы избрали именно это название. Согласно одному из них, пилигримы дали его в память о своем отплытии в Америку из Плимута. Более вероятным, однако, представляется предположение издателя «Истории» Брэдфорда — У. Т. Дэвиса: место, где обосновались пассажиры «Мэйфлауэра», именовалось «Плимутом» на карте Новой Англии Джона Смита (Б., 112, сноска 2)[56], добавить «Новый» теперь, когда появилось реальное поселение, было необходимо для того, чтобы отличить его от одноименного английского города.

Стояла зима, а потому пилигримы продолжали ютиться на корабле. Еще недостроенный «Общий дом» загорелся, и его с трудом спасли. «Серьезные первые трудности вызвали недовольство и ропот одних, мятежные речи и недостойное поведение — других; но все это вскоре было погашено и преодолено мудростью и терпением, а также справедливостью и равным ко всем отношением губернатора и лучшей части людей, которые тесно сплотились и играли решающую роль. Самым печальным и горестным было то, что в течение двух-трех месяцев половина людей погибла, особенно в январе и феврале — из-за суровой зимы, отсутствия жилищ и других удобств, из-за цинги и других болезней, которые явились результатом долгого путешествия и тяжелых условий, в которых они оказались; иногда в указанные месяцы умирало по два-три человека в день; из 100 с лишним человек осталось едва 50[57], из которых в самые тяжелые моменты здоровыми оказывались не более шести или семи, и эти люди, да будут они помянуты добрым словом, не считаясь с собственными страданиями, день ли был или ночь, рискуя собственным здоровьем и не жалея сил, рубили для других дрова, разжигали огонь, готовили им пищу, стелили им постели, стирали их отвратительно грязную одежду, одевали и раздевали их; одним словом, делали всю необходимую работу…» (Б., 107–108).

В это тяжелое время индейцы показывались редко, только издали. Однажды они унесли оставленные без присмотра рабочие инструменты.

16 марта 1621 г. произошло удивительное событие. Индеец, шедший навстречу колонистам, заговорил по-английски. На ломаном английском, но английском! Выяснилось, что он из тех мест, куда приходили английские корабли для ловли рыбы. Звали его Самосет. Он рассказал, что недалеко от Нового Плимута живет индеец по имени Сканто (Тискантум), говорящий на языке бледнолицых гораздо лучше его[58]. Англичане пожаловались гостю на совершенную у них кражу.

Через несколько дней Самосет привел с собой группу индейцев, вернувших поселенцам похищенные у них инструменты. Это послужило началом установления добрососедских отношений. 22 марта лагерь пилигримов посетил вождь (племени и конфедерации)[59] Массасойт в сопровождении «свиты». В качестве переводчика выступал Сканто. Очевидец вспоминал: «Всё, что здешний король считает нужным сделать, получает восторженное одобрение его подданных; пока он сидел рядом с губернатором, он дрожал от страха. Физически он очень сильный человек, в расцвете лет, ловкий, с серьезным выражением лица, немногословный. Своим одеянием он мало, почти совсем, не отличается от остальных индейцев — только нитью белых костяных бус на шее…»^{64}

Англичане остались довольны встречей. Их радовал, вероятно, страх Массасойта, если этот страх не выдумка автора цитируемых строк. Они не могли не понимать, однако, что страх, скорее всего вызванный у храброго воина лишь необычностью обстановки, может исчезнуть. Они помнили, что находятся в окружении индейских племен, и не слишком еще были уверены в себе. Поэтому англичане предложили Массасойту заключить с ними договор о мире. Видя дружеский прием, довольный полученными подарками, вождь согласился.