Ленин жив! Культ Ленина в Советской России

Обстановка в Колонном Зале способствовала взвинчиванию эмоций. Время от времени оркестр играл траурный марш Шопена и другие скорбные мелодии. Однако аромат лилий, яркие цвета знамен, горящие светильники, странная неподвижность почетного караула, восковое лицо усопшего создавали атмосферу нереальности — тем более, что большинство вошедших попадало в это средоточие скорби, где благоухали цветы и в полумраке лилась приглушенная музыка, после того, как провели долгие часы на морозе и во тьме. В Москве в январе солнце показывается редко. Эффект был ошеломляющим. Множество людей падало в обморок — их уносили на заранее подготовленных носилках[369].

Почему же сотни тысяч людей подолгу ждали, терпя пронизывающую до костей стужу, нередко под свист метели, ради того, чтобы взглянуть на Ленина? Один западный наблюдатель назвал колоссальные потоки скорбящих «посмертным выражением преданности», демонстрацией лояльности режиму[370]. В определенной мере инициатива была организована сверху. День за днем печать описывала прощание с вождем, и все новые коллективы направляли своих представителей в Колонный Зал. Валентинов, побывавший у гроба, увидел в происходящем проявление российского отношения к смерти и свидетельство неподдельной народной любви к вождю:

«В течение трех дней сотни тысяч людей непрерывным потоком шли к гробу „проститься с Лениным“. Шли и днем, и ночью. Холод, мороз стоял нестерпимый, люди зябли, простуживались и все-таки стойко целыми часами дожидались очереди пройти к гробу. Мне кажется, что у русского народа есть гораздо большее, чем у других народов, особое мистическое любопытство, какая-то тяга посмотреть вообще на труп, на покойника, на умершего, в особенности, если покойник тем или иным выделялся из общего ранга. В паломничестве к гробу Ленина было и это любопытство, но несомненно было и другое чувство: засвидетельствовать перед покойником свое к нему уважение, любовь, признательность или благодарность»[371].

Печать всячески подчеркивала народную скорбь. В особенности много и красноречиво писалось о безмерности горя, постигшего трудящихся. Никто еще не скорбел так глубоко, писал Калинин. Смерть Ленина — это личная трагедия, мучительная для каждого. Человечество никогда еще не переживало столь горькой утраты[372]. Калинину вторил Зиновьев: смерть Ленина камнем легла на сердце, «нечеловечески тяжело. Никто никогда не переживал таких жутких минут»[373]. На митингах в дни траура рабочие также говорили о безграничности своей печали о Ленине:

«Безмерно и беспредельно наше горе. Бессильны наши слова, чтобы выразить нашу скорбь»[374].

В бесчисленных газетных статьях отмечалось, что многие плакали открыто, тщетно пытаясь удержать слезы. Женщины были еще менее сдержанны: их всхлипывания и рыдания служили звуковым фоном едва ли не каждого собрания, на котором они присутствовали[375]. еще более драматические сцены разыгрывались, когда даже сильная воля закаленных мужчин уступала чувству непереносимой скорби. Зиновьев описывает финского революционера, бывшего телохранителем Ленина после июльского восстания:

«В минуту величайшей опасности ни один мускул ни разу не дрогнул у него на лице. Сейчас он бледен, как смерть. И — тщетно прячет слезу»[376].

Взрослые плакали навзрыд, словно малые дети[377].