Магический мир. Введение в историю магического мышления

Однако естественно-научная редукция паранормальных событий, рассмотрение их так, как если бы они должны были доказываться или постигаться на уровне данности, представляют собой необходимый эвристический момент и сохраняют свою ценность и свое функциональное значение. Эта редукция на самом деле помогает опознать паранормальные события как реальные, даже если более углубленная критическая оценка приводит нас к выводу о том, что здесь мы имеем дело с такой формой реальности, которая не является данностью. Те же ловушки, которые подстерегают науку на пути ее исследований, противоречия, в которые она облекается, холостой ход сомнения, неуютное чувство неподлинности, сопровождающее исследователя в его трудах, и наконец это ощущение сдавленности между принятием, вызывающим беспокойство и попахивающим изменой, и невозможным отвержением – все это обладает своим эвристическим и педагогическим значением в той мере, в какой содержит в зародыше радикальный кризис культурного тщеславия и связанной с ней фундаментальной анахронистичности. Естественно-научное или «позитивное» исследование сохраняет, таким образом, свое значение и, более того, проводится со всей возможной строгостью. Но в то же время оно оказывается теперь ограничено и встроено во вновь обретенную перспективу, освобождено от критически не проверенных притязаний и, наконец, обретает убедительность. В связи с этим последним пунктом следует отметить, что есть, конечно, определенные гарантии, проистекающие из самого характера исследования, однако довольно часто в критике имеющихся гарантий и в требовании все новых, а прежде всего – в рождающемся из этого всего сомнении проявляются просто дезориентация или неправильная ориентация самого исследования и те мучительные колебания мышления, которое мы попытались возвести к их подлинным основаниям. Проблема магических способностей в определенном смысле осложняется тревожным вопросом: «Кто же сторожит самого сторожа?», Quis custodiet custodem? Очевидно, однако, что серия гарантий не может увенчиваться некоей внешней гарантией, абсолютной и окончательной (ее ведь не существует): скорее, она должна завершаться внутренней гарантией такого мышления, которое, благодаря ясности и дисциплинированности в построении собственной перспективы, научилось защищаться от праздных требований и мужественно брать ответственность за свои решения.

Рассмотрим теперь один случай, простой и наглядный. Однажды туземец из парагвайского племени ленгуа обвинил миссионера по имени Грубб в том, что тот украл тыквы из его сада – на том простом основании, что это привиделось ему во сне. И как миссионер ни убеждал его в ложности обвинения, тот не отступал: Грубб украл тыквы, потому что во сне туземец видел, как он вошел в сад и стащил их[290]. Вот, скажет кто-то, очевидно «нереальное» событие: туземец – обычный визионер, а Грубб, разумеется, совершенно ничего не крал. Однако дело, каким бы странным это ни показалось, обстоит не совсем так. Без сомнения, из перспективы отношения присутствия к миру, которое сформировалось в нашей цивилизации, миссионер Грубб невиновен. Однако является ли это утверждение непосредственно верным применительно к тому отношению присутствия к миру, которое характерно для магической драмы? В самом деле, в историческую эпоху, когда присутствие еще отчетливо не определило себя как бодрствующее, в цивилизации, для которой присутствие и мир, делающий себя присутствующим, включают в себя и сновидческое сознание[291], и культурно значимая реальность включает в себя также все то, что переживается этим сознанием, – так вот, в такую историческую эпоху или в так устроенной цивилизации может оказаться, что миссионер Грубб в сновидческом опыте туземцев обретает существование, о котором сам он ничего не знает, и совершает действия, которые не признает своими. Чтобы что-то знать о такой форме существования и чтобы признать своими действия, совершенные в ней, миссионер Грубб должен был бы, так сказать, отпасть от своего определенного и гарантированного присутствия, чтобы достичь, преодолев в обратном порядке культурную дистанцию, которая отделяет его от его обвинителя, исторического плана, в котором тот существует. Если бы миссионер Грубб мог это сделать, претензии местного жителя не показались бы ему, очевидно, абсурдными, потому что он оказался бы включен в культурный порядок, в котором возможно существовать в чужом сне и в котором действия, совершенные в этом сне, воспринимаются как свои.