Магический мир. Введение в историю магического мышления

В настоящей работе мы неоднократно указывали на то, как мучительная неопределенность, в которую нередко погружается мысль, одолеваемая спецификой имеющихся в ее распоряжении свидетельств, ставит перед нами проблему предпосылок, которые, имплицитно или эксплицитно, лежат в основании самих этих свидетельств. Одним из наиболее характерных случаев, когда мы встречаемся с подобными «предпосылками», является проблема «добросовестности» магов и шаманов, а также связанный с ней вопрос о трюках и технических приемах, применяемых в ходе магических операций. На вопрос «Искренне ли действует колдун?» традиционный ответ (т. е. соответствующий традициям нашей цивилизации, сформировавшейся в процессе почти непрерывной полемики с магией) звучит обыкновенно так: «Маг не действует искренне, магические операции – это просто сознательные махинации, успех которых основан на сноровке хитроумных колдунов и легковерии суеверной и невежественной публики». Однако этот тезис, который предполагает, что применительно к магии сохраняет свою силу просвещенческая теория религии как заговора жрецов, не выдерживает критики, хотя время от времени он и всплывает до сих пор в этнографической литературе. Разумеется, мы не хотим здесь оспаривать то, что в определенных случаях (раз за разом находящих подтверждение) маг или шаман могут сознательно пытаться обмануть публику и ведут себя как обыкновенные шарлатаны. Однако подобно тому, как литературный плагиат не входит в понятие художественного творчества и не может служить обоснованием для теории поэзии как обмана простодушных людей, так и трюки ложного мага оставляют нерешенной проблему подлинного смысла настоящих магических действий и реальных (паранормальных) способностей, которые, вероятно, в них проявляются.

Вместе с тем в культурном мире, в котором могут считаться истинными формы «экстрасенсорного восприятия», в котором на самом деле можно «повелевать» огнем, необходимо позитивное доказательство того, что также и другие способности и притязания мага могут быть сведены к определенным «трюкам». Однако именно такого доказательства в актуальной этнографической литературе мы не найдем. Колдун Чуко, по свидетельству Богораза, был чревовещателем, но в его тексте нет ни малейших доказательств того, что тот действительно им был. Напротив, даже фонографические свидетельства подтверждают, что «звуки» произносились непосредственно в трубку фонографа[297]. По сообщению того же Богораза, большинство действий, производимых «невидимыми руками» во время шаманских сеансов, были бы невозможны без помощи «помощников из числа людей» – однако ни одного доказательства участия этих помощников он не приводит. Шаманку, которая столь удивительным образом управлялась со своим камнем, Богораз называет фокусницей, однако технологию ее трюков, по откровенному признанию автора, ему раскрыть не удалось. Очевидно, что догматическая предпосылка о невозможности магических способностей занимает здесь место доказательства, поэтому, чтобы выбраться из затруднительного положения, достаточно выдумать возможное «нормальное» объяснение (например, «помощь со стороны присутствующих») или дать понять, что его, очевидно, следует додумать («какое-либо нормальное объяснение так или иначе существует, а значит, нет смысла даже искать его»). Если мы рассмотрим далее свидетельства Гузинде и Трийеса, то здесь не только не приводится позитивного доказательства, но и сам рассказчик оказывается в затруднительном положении. Гузинде заявляет, что «фокусничество или обман были совершенно исключены». Трийес описывает то, что наблюдал сам, давая понять тем самым, что переход лихорадки из больного в растение был реальным. Иными словами, область магических операций и способностей страдает не столько от хитрости колдунов, сколько от догматического реализма западного наблюдателя. В значительном числе случаев именно этот реализм делает наблюдателя непроницаемым для магического опыта и магических форм реальности и заставляет видеть в наблюдаемом событии результат подтасовки коварного обманщика[298].