Магический мир. Введение в историю магического мышления

Хоть Леви-Брюль и чуждается различий и ограничений из-за отсутствия исторического чутья и спекулятивной мысли, он фактически анализирует поведение абстрактного интеллекта в кругу магических культур. Помимо прелогизма, к которому он приходит, и который мы считаем неприемлемым, исследование подобного рода всегда будет иметь натуралистический характер, и, будь оно даже проведено без излишеств, в лучшем случае приведет к умозаключению, состоящему из фактов и соответствующих таблиц. Только исследование, направленное на определение Weltanschauung[589] магизма и исторической функции подобного мировоззрения может обрести исторический рельеф. В рамках подобного исследования исторической функции магизма исторический рельеф обладал бы намерением определить, мог ли магизм, и в какой степени, обладать педагогической функцией в своем практическом применении, и если и в какой степени магизм внес вклад в освобождение мирских способностей интеллекта, то есть того комплекса интеллектуальных инструментов (пространство, время, причинно-следственная связь, количество), которые цивилизованный человек применяет в повседневной жизни и научной практике[590].

Отталкиваясь от этой идеи, Де Мартино начинает собирать тексты о магии и шаманизме с намерением найти этнографический материал, на основе которого можно воссоздать Weltanschauung магизма. Результаты этой работы хранятся в архиве, в частности, в двух ящиках с подготовительными материалами к «Магическому миру», и позволяют проследить, хотя бы отчасти, за неравномерным и случайным процессом написания книги. Кажутся особенно интересными в реконструкции этого интеллектуального пути, факты, связанные с «этнологическим документом» и его эпистемологическим статусом.

В соответствии с идеями только что завершенной первой книги Де Мартино представляет себе эту терпеливую работу над текстами натуралистического характера (то есть, чей метод и теоретический подход он не разделяет), необходимым эвристическим подготовительным шагом перед последующим «историографическим анамнезом». Именно в «Натурализме и историзме», критикуя стерильный «филологизм», он утверждал, что «основная ошибка историко-культурной школы заключается в том, что она выдавала за историографию то, что являлось только ее эвристическим этапом[591]». Так как текстам авторов этой школы недоставало настоящего исторического намерения, то они не могли в полной мере называться историческими, и их вклад в историческую этнологию был «низведен» до уровня «филологической эвристики», а именно до предварительной и необходимой «проверки фактов».

Следовательно, Де Мартино начинает с каталогизации этнографических текстов, а потом переходит к составлению «антологии фактов с соответствующими выборками текстов», упорядоченной документальной базы «натуралистического» характера, которая позволяет подойти к определенной историографической проблеме. «Натурализм» и «историзм» становятся двумя разными «плоскостями исследования», которые могут и должны сосуществовать и восполнять друг друга согласно строгой иерархии: Натурализм должен отвечать за задачи пропедевтического и низшего ранга (эвристик0у), в то время как историзм в ответе за высшие задачи, связанные с разработкой настоящего знания, которые Кроче связывал с историей. Для Де Мартино важно разделять эти две плоскости и сделать так, чтобы каждая (но в особенности первая) не выходила за свои рамки: он считает, что Вильгельм Шмидт в значительной мере ошибся именно в том, что он «дал волю» натуралистическому методу, перепутав «практические схемы» пространства, времени и причинно-следственной связи с «категориями историографического процесса»[592].