Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Чемберлен 16 марта тоже отреагировал на оккупацию Чехии выступлением в палате общин, но его осуждение прозвучало весьма вяло: «Я не могу назвать способ, которым было изменено положение в Чехии, соответствующим духу Мюнхенского соглашения». Одновременно он призвал к сохранению мира любой ценой: «Хотя порой мы можем испытывать разочарование, цель, стоящая перед нами, имеет слишком большое значение для счастья человечества, чтобы мы могли легкомысленно отказаться от нее или отложить на потом»[625]. Примиренчество, звучавшее в этой речи, возмутило даже депутатов-консерваторов, поэтому через два дня на собрании партии в Бирмингеме премьер занял более жесткую позицию. Он заявил: «Нам говорят, что захват территории был вызван беспорядками в Чехословакии. Если такие беспорядки и были, то не были ли они вызваны извне? Является ли это нападение на маленькое государство последним, или за ним последуют новые? Не шаг ли это в направлении силового доминирования над миром?»[626] Чувствуя себя обманутым, он сказал прибывшему в Лондон Ж. Бонне: «Гитлер нарушил соглашения, которые подписал. Он хочет господствовать в Европе. Мы ему этого не позволим»[627].

Запись из дневника Литвинова о встрече с английским послом У. Сидсом 21 марта 1939 г. (АВП РФ. Ф. 11. Оп. 4. П. 24. Д. 4. Л. 90)

Посол Сидс 21 марта вручил Литвинову присланный из Лондона проект декларации СССР, Великобритании, Франции и Польши, где они обязались «немедленно совещаться» о сопротивлении агрессии. Нарком, получив одобрение Политбюро, на другой день сообщил Сидсу: «Солидаризируемся с позицией британского правительства и принимаем формулировку его проекта декларации. Представители Советского правительства незамедлительно подпишут декларацию, как только Франция и Польша примут британское предложение»[628]. Вдобавок он предложил включить в состав подписантов Румынию, Финляндию и страны Прибалтики. В последующие дни все они под разными предлогами отказались, а следом от подписания уклонилась и Польша, заявившая, что не может участвовать ни в каких действиях против Германии.

Глупость этого шага, продиктованного во многом прогерманской позицией Бека, проявилась уже в ближайшие дни – 23 марта Литва была вынуждена передать Германии город Мемель (Клайпеду), и тогда же Гитлер предложил Польше отдать Данцигский коридор между Германией и Восточной Пруссией. Поскольку это отрезало бы Польшу от моря, ее правительство отказалось, и 3 апреля фюрер приказал Генштабу готовить военную операцию по захвату страны. Это, конечно, делалось втайне, но какие-то слухи в печать проникли, и поляки в панике попросили срочных гарантий защиты у Англии и Франции.

Неофициально такие гарантии, по воспоминаниям Галифакса, были даны еще 24 марта, а 31-го Чемберлен, выступая в парламенте, заявил: «В случае любой акции, которая будет явно угрожать независимости Польши и которой польское правительство соответственно сочтет необходимым оказать сопротивление своими национальными вооруженными силами, правительство Его Величества считает себя обязанным немедленно оказать польскому правительству всю поддержку, которая в его силах. Оно дало польскому правительству заверение в этом»[629]. Польско-британский договор о гарантиях был подписан по иронии судьбы 1 апреля; в тот же день Потемкин в беседе с послом Польши Вацлавом Гжибовским спросил, почему Варшава так упорно отказывается от сотрудничества с Москвой. Посол ответил, что Польша не собирается вступать в союз с Россией против Германии или с Германией против России.

Британское правительство всерьез рассчитывало, что Польша с помощью Румынии сдержит немецкую агрессию. Однако ветеран британской политики Д. Ллойд Джордж, услышав это от премьера, «расхохотался, стал издеваться над Чемберленом и доказывать, что Польша не имеет ни сколько-нибудь приличной авиации, ни достаточной механизации армии, что вооружение польских сил более чем посредственно, что экономически и внутриполитически Польша слаба. Без активной помощи СССР никакого «восточного фронта» быть не может». Об этом в Москву сообщил Майский, передавший и заключительные слова Ллойд Джорджа: «При отсутствии твердого соглашения с СССР я считаю ваше сегодняшнее заявление безответственной азартной игрой, которая может кончиться очень плохо»[630].