«Мама, я поела и в шапке». Родительский квест от школьных поделок до пубертата любимых детей

– Комаров позвонил: «Срочно! Бросай все и хреначь за город. Клиент захотел фото к тексту». Я сказал: «Гонорар икс три». И вот я здесь.

Я с ненавистью посмотрела на Толю – тот только развел руками: мол, в чем я виноват? Он запросил гонорар в три раза больше обычного, ему согласовали, вот он и приехал. Он хотел денег и не хотел проблем мне. Просто так сложилось.

Перед особняком была огромная клумба: такой стиль дворянской усадьбы с подъездной аллеей. Я пошла вперед по дорожке, обогнула клумбу, постояла и снова пошла по кругу. Толя в стороне курил и сгребал только что выпавший снег носком ботинка. Всякий раз, когда я проходила мимо него, он протягивал мне сигарету. Я мотала головой и шагала дальше.

Откуда-то сбоку дома появился Галимуллин. Рядом с ним шел высокий худой человек в очках.

– Петр Матвеич, главный инженер, – представился он.

– Нам долго? – спросила я.

– А куда торопиться? – засмеялся Галимуллин.

– За час управимся. Мы все подробно покажем, ответим на вопросы, – уверил Петр Матвеевич.

Не было никаких сомнений: через час мы оттуда не выйдем. Если главный инженер решил все подробно рассказать, то он не отпустит нас, пока мы не восхитимся всеми полупроводниками и схемами, или что он там хочет нам показать.

– Еще свет надо будет везде поставить, – словно в никуда сказал Толя.

И я поняла, что все это еще часа на три. Не меньше.

«Если вы не успеете до шести часов, то мы оставим Нину в больнице. Такие правила. Может, это и неплохо, кстати. Заодно понаблюдаем», – предупредил меня неизвестный доктор Андрей Борисыч из Пятой детской клинической больницы двадцать минут назад.

Подъехал мини-автобус. Мы все загрузились туда, чтобы ехать на производство. Галимуллин сиял от восторга, Петр Матвеевич загадочно улыбался. Они выглядели словно вожатые, которые везут детей в лагерь, где будет много интересного. Я принюхалась. Похоже, оба успели нормально принять. Причина их восторженного настроения становилась понятна; непонятно было, что делать мне.

Автобус тронулся. Перед нами раскрылись массивные ворота: в сумраке отсвечивали золотые львы, стоящие на задних лапах. Метель ударила в лобовое стекло, и мы помчались куда-то вперед.

«Дай бог вообще уйти отсюда», – подумала я, привалившись головой к окну.

К шести часам в больницу я не успевала. К восьми домой привезут Розу. И она будет одна. Что с этим делать, я совершенно не представляла.

Доехали. У корпуса не было никаких опознавательных знаков – просто серое здание, стоящее за забором. Мы зашли откуда-то сбоку, главный инженер открыл дверь и уверенно пошел вперед.

– Разные люди ходят, лучше запирать, – объяснил он.

– Какие? – спросил Толя.

– Такие, – не вдаваясь в подробности, ответил инженер.

– Кому придет в голову приехать за девяносто километров от города в поле? – не унимался Толя.

Я дернула его за руку, показывая, чтобы он заткнулся. Сказала:

– Давай быстро отснимем. Выбирай свет, экспозицию, всучи ему разводной ключ, только побыстрее.

– А чего там выбирать? – удивился Толя. – Тут снимать нельзя. Все говно будет. И места мало.

– Ты ж еще в цеху не был.

– Да что я, мало снимал? Говорю тебе – нельзя тут.

– Но ты же снимешь? – спросила я.

– Но я сниму, – задорно ответил Толя и подмигнул.

Главный инженер раздал всем каски.

– Это еще зачем? – спросил Галимуллин.

– Такой порядок! – значительно сказал Петр Матвеевич.

Было видно, что он кайфует: здесь он был главным, и даже шеф должен его слушаться.

Галимуллин покрутил в руках каску и надел. Мы зашли в цех. Там стояли какие-то гигантские железные коробки, они щелкали и тихонечко трещали. Сбоку высились огромные катушки с намотанными на них проводами. Свет был тусклым. В глубине цеха виднелись люди. Мне даже показалось, что они удивились, заметив нас. Никто не подошел поздороваться с начальством.

– Вся линия целиком – с немецкого завода, – гордо сказал Петр Матвеевич.

При этом в тексте, прославляющем Галимуллина, будет сказано, что станки и все производство российское, потому что он выиграл тендер как российский производитель всего на свете. Так что мне было совершенно все равно, что это и откуда. Единственное, что меня по-настоящему волновало, – чтобы Толя сфоткал эти рожи при таком ужасном свете поскорее и я бы уже уехала отсюда. Поэтому я сдержанно кивнула, показывая, что приняла к сведению столь важное сообщение. Это было стратегической ошибкой. Галимуллин решил, что я недостаточно прониклась.

– Там гребаный цирк был! У нас сроки, а они нам – нихт! У этих буржуев все по часам, никаких сверхурочных. Пришли, поковырялись, разобрали что-то.

Галимуллин выдержал паузу. Я изобразила ужас, выпучив глаза. Увидев нужную реакцию, он продолжил:

– Звоню Матвеичу. Говорю: давай, Кулибин, для тебя тут задачка.

Матвеич закивал. Я поняла свою роль и сказала:

– Ух ты!

– А то! Матвеич придумал, как все быстро сделать! Два дня не поспали, все разобрали.

Я опять сказала:

– Ого!

– А они хотели, – Галимуллин замолчал и поднял палец вверх, чтобы я не пропустила, когда удивляться, – две недели.

– Вот это вы даете! – восхитилась я.