«Мама, я поела и в шапке». Родительский квест от школьных поделок до пубертата любимых детей

Он посмотрел на меня с уважением. В его взгляде читалось: а ты ничего так, вроде неплохая девица. Может, даже умная.

Я почувствовала, как заискивающе улыбаюсь и киваю, всеми силами подтверждая, что он не ошибся. Я – именно такая.

<p>Глава 7. Одна во всей Москве</p>

Вообще, я – чемпион по мимикрии. Здорово, конечно, быть принципиальной, волевой и независимой; как говорится: постарайтесь родиться в богатой семье, и у вас всегда будет возможность отстаивать свои интересы.

Но когда ты просто мама, которую теоретически защищает Трудовой кодекс, а на самом деле ты даже не можешь взять больничный, то твой единственный выход – находить выходы.

Сейчас, в 2025 году, когда я пишу это, любой спросит: а почему ты не уехала тогда? Ты сделала свою работу, твой ребенок в больнице – в конце концов, это не единственная работа в городе.

Но дело не в том, какой год. Я уверена, что и сегодня, и в следующем году, и даже лет через тридцать тоже будут такие мамы – испуганные, боящиеся, что их выгонят, что начальник начнет кричать: «У меня связи! Я сделаю так, что тебя, бестолковую дуру, не возьмут даже бумажки перекладывать!» И хорошо, когда есть человек, к которому ты придешь и пожалуешься. А если нет? Если ты одна воспитываешь детей и не можешь себе позволить даже заболеть?

…Однажды я проснулась ночью и поняла, что задыхаюсь. Вдохнуть могу, а выдохнуть – нет. Ртом воздух глотаю, а нормально выдохнуть не получается. Судорогами начало сводить ноги. Ночь. Темень. Дети спят.

Думаю: ладно. Полежу немного, может, пройдет. Ведь это так логично: надеяться, что все само рассосется, когда у тебя судороги и ты задыхаешься.

А дышу все хуже и хуже. И становится понятно, что надо звонить в скорую. Но я тяну до последнего…

Я представила, как врачи на подстанции пьют чай «Майский». Симпатичная фельдшер на каждое дежурство приносит что-то вкусное из дома, потому что ей нравится молодой доктор. Она тихонечко смеется, в коридоре горит синий дежурный свет, а у них уют и домашняя шарлотка.

И тут я.

«Что у вас случилось?» – спросит меня оператор, чтобы потом передать это молодому доктору.

И мне придется сказать, что я одна и мне очень плохо, приезжайте скорее. А хочется ведь, чтобы рядом был тот, кто заботится, чтобы это он взволнованно говорил в трубку, держа меня за руку.

Но пришлось собрать все свои силы, выждать несколько секунд между спазмами и позвонить самой.

Оператор в телефоне говорит:

– Откройте дверь.

Мне хоть и плохо, но я думаю: а кому? Ты ж в телефоне.

– Вы приехали уже? – спрашиваю ее.

– Если вам плохо, то вы заранее откройте, мало ли что.

Приехали. Первым делом – нашатырь в нос. Что-то замерили, посмотрели, поцокали языком и говорят:

– Давай-ка, детка, собирайся, поедем в больницу.

Я замотала головой.

– У меня дети.

– Вот и хорошо. Не будем из них си́рот делать.

Потом приподняли меня, как тряпичную куклу, нашлепали по телу присоски для ЭКГ и, словно ничего не слыша, продолжили:

– Сейчас узнаем, какая больница примет.

– А как же работа?

Тут зашумел и запищал аппарат, из него полезла бумага с кривой линией, которая была похожа на всю мою жизнь. Врач приложила палец к губам и стала внимательно изучать кривую.

Медсестра разглядывала обои. Потом посмотрела на меня и покачала головой. Словно сказала: эх ты, ну чего ж ты так…

Я пожала плечами: мол, я не специально.

– Светка, ну чего сидишь, мечтаешь? – прикрикнула врач на медсестру. – Давай грузить ее.

Медсестра сразу же засуетилась, сказала в рацию какие-то цифры и спросила, куда везти «пациента-женщину». Врач складывала мою кардиограмму, подписывала ее сверху, заполняла какую-то карточку. Они были как слаженный механизм. Никаких особых чувств, четкое регламентированное действие. Говорили, даже не глядя:

– С собой – документы, одежду, щетку зубную. Позвоните, кто сможет прийти, остаться с детьми.

Тут врач повернула голову ко мне.

– Да ты чего? Ты перестань… не надо…

Я сидела на кровати, спустив ноги, и рыдала.

– Мне некому позвонить.

– А отцу детей? Бабушкам-дедушкам?

– Отец умер. А бабушки-дедушки в Питере.

В многомиллионной Москве я сидела на кровати в собственной квартире (о, этот фетиш – своя квартира в столице!) и была совершенно одинока. Единственным человеком, которому я могла бы позвонить, был не друг и не родственник. Это была няня девочек. От этой мысли мне стало еще хуже, и я зарыдала сильнее.

– Вот ведь и ничего в этой жизни не надо: ни квартиры, ни машины, ни денег этих – лишь бы быть здоровой и живой, – внезапно философски заметила врач.

Зашипела рация:

– База, пятнадцатая, прием. Больница Жадкевича готова принять, вам там близко.

Медсестра вопросительно взглянула на коллегу.

– База, пятнадцатая, прием.

– Да откажись ты, чего смотреть-то? – сказала врач уже совсем каким-то другим голосом. И вздохнула: – Слушай, Зинаида Николаевна, ложись. Сделаем сейчас тебе капельницу.

Они поставили капельницу и сели рядом. Врач – ее звали Галина Петровна – спросила:

– А твой точно умер?

Я кивнула. Она сочувственно покачала головой.