«Мама, я поела и в шапке». Родительский квест от школьных поделок до пубертата любимых детей

– А то у нас тут была одна. Приезжаем – лицо разбито. Спрашиваем: муж избил? Она давай плакать: муж умер, а это она дома упала. От больницы отказалась. Мы все оформили. А через два часа новый вызов оттуда же: «умерший» этот отделал ее уже по полной. Скотина пьяная, как земля таких носит.

– Я не позвоню, – отозвалась я, – мне на работу завтра надо.

– А эта квартира твоя? – спросила Галина Петровна.

Я кивнула.

– Красивая, – заметила медсестра, ее звали Любовь.

– Красивая, – согласилась Галина Петровна.

А потом говорит мне:

– Ты, детка, учти: кроме тебя, никто о тебе не позаботится. На капельницах долго не проедешь. Так что думай, с кем дети останутся, когда ты умрешь.

Она так это сказала, что я сразу поняла – это пророчество. Спросила:

– Почему сразу «умрешь»?

– Потому что силенок у тебя маловато двух детей одной тащить.

– И что делать?

– Забить на все. Жалеть себя. А мы, бабы, себя не жалеем. Зато мужиков этих жалеем, носимся с ними. Так что ты давай, начинай жалеть себя. Чтобы дети не в детдоме росли.

Ни один психолог ни до, ни после не дал такого эффекта, как эта Галина Петровна из городской неотложки.

Рация опять зашумела.

– База, пятнадцатая, прием. Вы где? Примите вызов.

Капельница закончилась. Врачи собрались и уехали. А я легла спать.

Спустя пять часов прозвенел будильник, я встала, собрала детей в школу, а потом поехала на работу. Потому что я не могла заболеть, не могла пропустить даже день, надо было зарабатывать деньги, чтобы потом покупать лекарства, чтобы не заболеть, чтобы дети не попали в детдом… В общем, с этой карусели было не слезть.

Поэтому я и стояла тогда в цеху, который находился где-то в поле за забором, и смотрела, как Толя настраивает технику, чтобы фотографировать то, что потом придется фотошопить так, что никто не поймет вообще, где это было снято.

<p>Глава 8. Плохие новости надо говорить сразу</p>

Галимуллин и Петр Матвеевич встали на фоне станков. Они распрямили плечи, аккуратно приобняли друг друга и повернулись полубоком, сделав озабоченные лица.

Толя щелкал фотоаппаратом и приговаривал:

– Красавцы! Боги! Гладиаторы!

Я решила не отставать, хотя превзойти «гладиаторов» было трудно.

– Обложка мужского журнала! – выдала я.

– Готово! – сказал Толя и опустил фотоаппарат.

Галимуллин и Петр Матвеевич сразу обмякли, ссутулились и распустили животы, которые силой воли втягивали все это время.

Толя собирал треноги, откручивал крепления, упаковывал в брезентовые чехлы. Ничего не говоря, Галимуллин и Петр Матвеевич пошли к выходу. Я крикнула им в спины:

– Мы вас догоним!

– Давайте скорей! – скомандовал Галимуллин и повернулся посмотреть, что такого мы делаем, что не можем рысью мчаться за ним.

Мы сделали свою работу и больше были не нужны. Не было никакой необходимости как-то напрягаться перед нами.

– Могли бы хотя бы кофе предложить, – буркнул Толя.

– Да пусть подавятся. Зато мы свободны!

– Тоже верно.

Я наконец села в машину и от души обматерила и Комарова за его «сгоняешь на пару часиков и вернешься»; и Галимуллина, который шесть часов рассказывал то, что можно было уложить в один; и неизвестного мне доктора Андрея Борисовича, который написал уже десять сообщений. Одиннадцатое он наверняка отправил в опеку, чтобы меня там проверили, ведь что же это за мать, которая не может забрать ребенка из больницы?

Я сидела в машине. В тишине. Надо было найти силы, чтобы позвонить Нине и сказать, что я не приеду. Позвонить этому доктору и наконец выяснить, что случилось. Позвонить Розе – утешить и сказать, что ей придется сидеть дома одной. Еще Мите надо позвонить и сказать, что все ок и мы закончили.

Но я сидела и смотрела в окно.

Звонить куда-то, говорить, извиняться, просить, обещать – мне становилось плохо уже от одного перечисления. Машина стояла под фонарем, и в его желтом свете снег падал совершенно как в кино и можно было разглядеть каждую снежинку, когда она оказывалась на лобовом стекле. Хотелось сидеть, смотреть и не думать. В идеале хорошо бы, чтобы меня тут завалило снегом. Но такого счастья, конечно, не предвиделось.

– Так и будешь сидеть? Надо ехать, тебя ждут. Давай быстренько! – сказал внутри меня голос мамы.

«Быстренько!» – это мамино фирменное слово.

…Как-то на даче сломался телевизор. Никакого интернета тогда еще не было, поэтому телевизор считался полноправным членом семьи. Мама пошла к соседям, где был рукастый и технически неглупый отец семейства.

– Приносите, посмотрим! – с характерными нотками Самоделкина сказал этот папа.

Наивный.

Мама заботливо завернула телевизор в одеяло и привезла его на тачке через десять минут. Сразу к столу, где за полуденным чаем сидела вся семья. Вот что значит «быстренько».

Мама не признавала вялых, инертных, копошащихся мямлей. Поэтому у меня постоянно были такие скорости, словно я спутник, которому надо выйти на орбиту. Каждый день мама запускала меня в космос одной простой фразой:

– Что ты сидишь, тебе заняться нечем?!