Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре

Косуля Бертлина вместе со своими спутниками стремилась посетить некоторые места паломничества, желая там помолиться. Выйдя вначале без сопровождения, она затем приобрела семерых спутников… Олень Реарид, военачальник против опасного врага, ощетинился оружием на своей многоветвистой голове; козел Брифрид и вождь баранов Иосиф обеспечивали такую же защиту отряду своими вооруженными лбами. Осел Каркоф, способный нести груз (cargo), получил свое имя из-за рода своих обязанностей; Ренар[13] шел во главе, отдавал приказы и вводил запреты; гусь Жерар, который стоял на вахте… Петух Спротин, который указывал время… [90]

Эта хорошо вооруженная группа жестоких и жадных существ – комментарий к тогдашнему увлечению паломничеством и его связи с крестовыми походами. Монахи в Оне действительно могли ассоциировать изображения на южных дверях с низким сбродом, проходившим через их монастырь на пути в Испанию, – миряне в глазах духовенства были не лучше животных. Как сказано в Carmina Burana, еще одном сборнике песенок священнослужителей: «Неграмотный человек подобен скотине, / Так как он к искусству глух и нем» [91]. Однако, как и в латинской поэме, многие звери служат сатирой на грехи духовенства, а не мирян. Пародийная месса рогатого епископа и играющий на арфе осел обличали невежество и жадность церковников, на что многие паломники, должно быть, с удовольствием указывали. Для средневековой публики разные животные ассоциировались с разными сословиями; они могли отсылать как к верху, так и к низу социальной лестницы, к тем, кто находился как вне, так и внутри монастыря.

Использование животных в романском искусстве также важно с точки зрения того, как мы используем названия животных в качестве оскорблений, как способы обозначения границ между чистым и нечистым [92]. Животные, по мнению теологов, не могут существовать без своих тел, не имеют души и не включены в Божий план спасения. В этом отношении они суть воплощение плоти. Но в то же время отношение к ним было иным, чем наш сегодняшний антропоморфизированный диснеевский фетишизм. Например, их могли судить, пытать и казнить как преступников, как это проделали со свиньей монахи аббатства в Фонтене-о-Роз недалеко от Парижа в 1266 году [93]. Еще более непосредственное отношение к смешению животного и человеческого в скульптурах Оне имеет вездесущий грех зоофилии, которая, как свидетельствуют покаянные книги исповедников, была обычной практикой в культуре, где люди жили и спали рядом со своими животными. За такие «мерзости» преступных животных и людей в наказание сжигали или вешали вместе. Ярче всего чудовища в маргиналиях заявляют о нарушении табу, отделяющего человека от животного. Христианство считало необходимым, чтобы человек и природа были «обособленными», но маргинальное искусство постоянно их смешивает.

В отличие от монастыря, внешние стены храма не были частью сакрального пространства и соприкасались с миром. Внешние стены церкви в Оне напоминают больной хрящ, кишащий легионами слизистых и пушистых тварей на поясках, оконных перекладинах и углах, прорастающих из затененных консолей (илл. 35). Эта идея размещения ухмыляющихся демонов и других форм, в основном голов, вдоль верхних стен в качестве опор для других персонажей имеет глубокие корни в древней истории; на севере это связано с кельтским обычаем поклоняться отрубленным головам. Тело было, в конце концов, первым человеческим зданием; труп же буквально становился жилищем, откуда можно было изгонять злых духов. Человеческая голова, самый базовый из человеческих образов, вместе с тем является самым опасным, и ее использование как оберега, наряду с амулетами от сглаза, было широко распространено в традиционных культурах. Латинский текст «Изенгрима» даже описывает размещение отрезанной головы животного над дверным проемом для защиты. Однако это не следует рассматривать как «народное» суеверие – скорее как часть набора убеждений, разделяемых монахами, а также их мирской аудиторией. Для тех, чьи тела и души были обещаны Богу, такая защита была еще важнее.