Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре

Другой цистерцианец, Цезарий Гейстербахский, рассказывает, как враг всегда таится в тени, готовый внести разлад в жизнь монаха и, в частности, вторгнуться в самые священные внутренние пространства вокруг алтаря. Он сообщает, как одна отшельница увидела бесов в обличье обезьян и кошек, которые сидели на спинах монахов на клиросе и передразнивали их жесты, как в алтарной части материализовались медведи, плачущие человеческим голосом, и как хрюкающие свиньи сновали вокруг заснувшего во время мессы монаха [94]. Демоны не только прерывали литургические службы; они также старались напугать монахов и монахинь во время уединенной meditatio. Когда, например, отшельница Христина Маркьятская, жившая в XII веке, читала свою знаменитую и дошедшую до наших дней Псалтирь, «жабы вторглись в ее келью, чтобы всякими уродствами отвлечь ее внимание от Божией красоты». По словам ее биографа:

Их внезапное появление, с такими большими и страшными глазами, было самым неожиданным, самым жутким, ибо они сидели повсюду, пытаясь забраться на место посредине Псалтири, которая лежала открытой у нее на коленях в любое время дня для ее нужд. Но когда она не двинулась с места и не прекратила петь псалмы, они ушли, и это наводит на мысль, что они были бесами [95].

Эта история предлагает совершенно новый взгляд на скользких тварей, обвивающих буквы и обрамляющих страницы рукописей XII века (илл. 32).

Подобные страхи перед вторжением можно рассматривать как психологические манифестации репрессивной строгости монашеского режима, но они также служат воплощением пищевых кодов и табу. Повторяющиеся и в скульптуре, и на рисунках изображения укусов, несомненно, служили предостережением против плоти как человеческой, так и животной. Монахи должны были воздерживаться от мяса, которое, как считалось, возбуждало животные желания.

В своей учительной книге «Жемчужина церкви» (Jewel of the Church) Геральд Уэльский рассказывает, как некий аббат написал епископу Ле-Мана «о странном явлении и неслыханном осквернении». Каждый раз, когда молодой монах пытался помолиться, злой дух «клал руки на его детородные органы и не переставал тереться о него своим телом, пока тот не приходил в такое возбуждение, что осквернялся извержением семени». Епископу сообщают, что молодой человек девственник и никогда не ел мясных блюд. Лекарство включает в себя усиление поста и прикладывание креста к «тем членам, над которыми враг осмеливается (невозможно поверить) восторжествовать». Такой монстр с фиксацией на гениталиях высечен в Оне рядом с пародийной мессой (илл. 36), и в скульптуре XII века существует бесчисленное множество подобных изображений мужских и женских гениталий [96]. Если мы склонны думать о монашеской жизни как о безмятежной гавани, история монахини в Уоттоне, рассказанная Эльредом из Риво, служит напоминанием о жестокости, с которой сталкивались многие нарушители сексуальной дисциплины в монастырях. Беременную монахиню заставили увидеть своего любовника, «приведенного словно ради зрелища», кастрировать его, а затем ей засунули в рот «часть, от которой его избавили», «запачканную кровью» [97]. Прежде чем торопиться рассуждать о «сексуальности» в монастырях, нам следует знать, что для средневекового монаха она была, по словам Питера Брауна, не базовым инстинктивным влечением, а вторичным по отношению к

более холодным устремлениям, которые соблазняли человеческую личность на сговор с демоническим миром… Они лежали глубже в его личности, чем сексуальное желание… Сексуальные мечты и сексуальные искушения выдавали поступь куда более тяжелых зверей души – гнева, жадности, сребролюбия и тщеславия [98].