Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре

Мале здесь, по сути, ссылается на тот факт, который помогает объяснить популярность по крайней мере драконьего образа горгульи, – на истории епископов-основателей соборов, которые, подобно Марцеллу Парижскому и святому Роману Руанскому, прославились тем, что избавили соответствующие города от драконов [107]. В обоих городах фигуры этих священнослужителей были вырезаны на порталах их соборов в честь триумфа над укрощенным чудовищем (илл. 43). В Руане змей был известен как «Горгулья», и его уничтожение святым Романом с помощью осужденного узника праздновалось каждый год в день этого святого, когда какой-нибудь преступник получал «привилегию святого Романа» и освобождался. В то время каменные изображения также «оживали» в сценках, которые разыгрывались в торжественных процессиях и воспроизводили победы святых над скользкими тварями.

К XIII веку апотропеическая сила образов зла превратилась именно в такое публичное шоу, где страх сменился весельем. Об этой утрате демонических ассоциаций свидетельствует также расширение репертуара образов в скульптурах горгулий – теперь туда входят не только чудовища, но и люди. Они становятся предметом сатиры, изображая такие презренные профессии, как мясники, проститутки и ростовщики, или всеобщие грехи, такие как чревоугодие. Среди богатейшего набора горгулий в Англии – например в приходской церкви XIV века в Хекингтоне, Линкольншир, – присутствует элегантно одетая женщина, держащая раскрытую книгу (илл. 39).

Илл. 39. Мужчина со свитком, женщина с книгой. Андреевская церковь, Хекингтон, Линкольншир

Традиционно женщинам не полагалось самостоятельно черпать знания, хотя этот том, возможно, содержит нечто беззаконное и легкомысленное, например, роман. В функции горгульи превращаются и другие общественные грехи, свидетельствуя о том, что извергнутое из Церкви зло относится не только к светскому обществу. По словам английского проповедника Бромьярда, горгульи подобны ленивому духовенству, «которое жалуется на малейший труд». Точно так же, как животные в Олне пародировали духовую иерархию того времени, в беспорядке многих выступающих скульптур пародировались более разнообразные и нестабильные монашеские ордены XIV века. Расцвет маргинальных образов в этот период был связан с переходом религии на национальные языки и возрастающей ролью проповеди. Бромьярд использует отсылки к скульптурам как exempla в своих проповедях; например, старое представление об иллюзорности и бесполезности образов используется для описания людей, притворяющихся теми, кем они не являются:

Иногда на этих великих зданиях мы видим камень, на котором изображен ухмыляющийся открытый рот, и по иным признакам кажется, что он поддерживает все здание. Но тем не менее простой камень, скрытый в углу, выполняет гораздо большую работу; ибо другой здесь скорее для зрелища, чем для опоры. Его можно сравнить с теми людьми, которые, когда слышат мольбы нищих о милостыне… с открытыми ртами причитают… но не протягивают руку помощи [108].

Смех и страх тесно связаны, и, как отмечал Эрнст Крис в своем эссе «Развитие Я и комическое»,

ухмыляющиеся горгульи на готических соборах… предназначенные для того, чтобы отводить зло… имеют тенденцию становиться просто комическими масками; к XV веку этот процесс завершается, и, вместо того чтобы угрожать, они предназначены для развлечения [109].

Подобно французскому слову «drôle», «забавный», утратившему свои первоначальные ассоциации со сверхъестественным[19], рот горгульи становится клоунским. Вместе с тем это еще и процесс де-демонизации, все больше подчеркивающий извращенность и чудовищность человека. Параллельно с этим усиливается психологический акцент на грехе и саморефлексии после Четвертого Латеранского Собора. Зритель уже не видел в горгулье отвратительного первобытного зверя, обращенного в бегство местным епископом, или темного суккуба Дьявола – она стала отражением возможной извращенности в самом зрителе.