Машина знаний. Как неразумные идеи создали современную науку

218 Его интеллект действовал: в психологии нет абсолютов, даже у Ньютона; таким образом, в его работах можно обнаружить зарождающиеся признаки интеграции. Он попытался объединить свою алхимию с атомистической концепцией материи; его физика заимствует идею абсолютного пространства из его философии (хотя и с дополнительным эмпирическим обоснованием); его теория газов заимствует частицы из его работы о свете, а теория о взаимодействии между газами – из его работы о гравитации.

Некоторые историки приводят доводы в пользу наличия скрытых связей между различными исследованиями Ньютона. Дэвид Кастильехо использовал нумерологические аргументы, утверждая, что мысль Ньютона была «безжалостно переплетена»; он увидел соответствие, например, между четырьмя сторонами ньютоновских световых лучей и четырьмя стенами другого объекта интересов Ньютона – храма Соломона. Но современные историки, в общем и целом, признали очевидное: «На удивление мало перекрестных ссылок между темами из одной области деятельности Ньютона в другую», – пишет Джордж Смит («Исаак Ньютон»). Сара Драй предлагает обзор недавней интерпретации Ньютона «The Newton Papers» (по Кастильехо, см. стр. 200–201).

221 Ньютон дал своим преемникам: Внимательно читая предписание Ньютона, вы можете увидеть, помимо прочего, зародыш другого негативного предписания железного правила, его запрета на что-либо субъективное. Ньютон считает, что гипотезы должны устанавливаться путем их дедукции из явлений, – формулировка, которая предполагает обращение только к объективным законам логики. Таким образом, в нескольких словах Ньютон обобщает и передает потомкам всю негативную сторону железного правила.

По той же причине, по которой современные философы науки считают, что научные рассуждения по сути субъективны, они сомневаются, что Ньютон или любой другой ученый когда-либо успешно выводил гипотезу только из наблюдаемых явлений: ранжирование правдоподобия всегда является частью процесса. Таким образом, формулировка Ньютона служит скорее призывом к объективности, чем точным изложением его метода. Однако, как я заключил в главе 7, попытка сделать научную аргументацию объективной – «стерилизовать» субъективность – может быть весьма эффективной, даже если она не совсем успешна.

222 «Это не меньшая проблема»: Бэкон, Новый Органон, § 66.

222 Обоснование поверхностного объяснения Бэкона: Бэкон знаменит тем, что заметил (не совсем употребляя это емкое выражение), что знание – это сила. Приводя доводы в пользу поверхностного объяснения, он, по-видимому, отстаивает более грубую доктрину о том, что знание ценно лишь постольку, поскольку дает власть. Возможно, именно на это намекал Уильям Харви, который открыл кровообращение и некоторое время был врачом Бэкона, когда сказал, что Бэкон «пишет философию, как лорд-канцлер».

223 «Придерживаюсь своего мнения»: Из предисловия к книге Бойля Some Specimens of an Attempt to Make Chymical Experiments Useful, 355. Предисловие, скорее всего, было написано около 1660 года.

223 Современные историки сомневаются: Боас, Robert Boyle and Seventeenth-Century Chemistry, 26–28.

224 Он не нуждался в указаниях: мы знаем, что Ньютон читал Бойля, но, насколько нам известно, он никогда не читал Бэкона. Возможно, он также не читал самую ньютоновскую работу Галилея «Две новые науки» (Уэстфолл, Never at Rest, 89; Коэн «A Guide to Newton’s Principia», в переводе «Принципов» Коэна и Уитмена, 146).

Глава 9. Стратегическая иррациональность науки

231 «Следует отдать должное»: Аристотель, О возникновении животных, III.10, 760b29–30, перевод Артура Платта, Полное собрание сочинений Аристотеля.

232 Это создает увлекательную историю: читателям, желающим узнать больше о причинах научной революции, понравится книга «Rise of Modern Science Explained» Флориса Коэна или «Invention of Science» Дэвида Вуттона. Коэн и Вуттон, как и я, задаются вопросом: «Что именно позволило науке XVII и XVIII веков добиться прогресса, которого не могли достичь предыдущие системы знаний?» (Слова Вуттона, стр. 4); в отличие от меня, они представляют свои ответы в форме историй происхождения современной науки, в которых обсуждается роль широкого спектра исторических факторов. В качестве аргумента в пользу того, что научная революция произошла случайно, прочтите провокационную книгу Дж. Д. Траута «Wondrous Truths».