Меня всё бесит! Как преобразовать гнев в созидательную энергию

«Он ничего не хочет, – жалуется Мария. – Ему нужно только, чтобы от него все отстали, и он будет тупить в телефончик. Я хорошо понимаю, ведь это легче! Но меня это не устраивает! Если дать ему возможность, он просто скатится. Нет, я от него не отстану. Потому что он сам скажет мне спасибо за то, что я тащила его по учебе!»

Когда Илья пытается отлынивать от занятий (путем тихого вранья или громкого сопротивления), Мария не выбирает слов: в ход идут не только убеждения и похвалы, но и угрозы, шантаж, обесценивание, высмеивание сына.

Проблема состоит в том, что Мария не считает для себя возможным отступить от своей точки зрения на воспитание. Возможно, Илье наносит прямой вред то, что он в свои тринадцать лет не принимает самостоятельных решений? Возможно, этот вред больше, чем упущенные возможности, которых он лишится, если отдать хотя бы часть учебы под его ответственность? Мария категорически не желает рассматривать такие варианты. Диалога нет – желания Ильи не считаются хоть сколько-нибудь правомерными. У него нет права защитить свои границы и потребности. Он лишь объект воспитания, который оказывает сопротивление, как обтесываемая деревянная чурочка. Конечно, с точки зрения Марии ее усилия не агрессия – если дерево твердое, надо просто нажать посильнее и получше наточить резец.

Что заставляет Марию так себя вести? Конечно же, чувства, ее собственные чувства. Страх: она боится, что Илья отобьется от рук, никуда не поступит, так ничего и не захочет, не станет профессионалом, не научится работать. Стыд: ей хочется гордиться успехами сына, а не краснеть за его вранье или провалы, ведь это сделало бы ее недостаточно хорошей мамой в ее собственных глазах и в глазах других. Бессилие: испробованы все методы, но Илья все равно выкручивается и врет. Скрытая вина: я не справляюсь, я должна делать свою работу матери лучше; а может, это потому, что я в родах повела себя как-то не так и у Ильи есть небольшие нарушения развития? Зависть к другим родителям: у них дети, конечно, все отличники и по своей воле ходят на кружки, им повезло, а мой… Все эти трудные чувства заставляют Марию гневаться на ребенка, который «заставляет» ее их испытывать. И контролировать сына, давить на него, а если он сопротивляется – злиться.

Сопротивление Ильи по мере того, как он растет, становится все сильнее и сильнее. Баланс сил выравнивается, и Илья потихоньку берет себе свое неотъемлемое право на гнев и на защиту своих интересов. Мария все чаще ощущает бессилие, а злость все больше мешает ее отношениям с сыном. Наступает момент, когда ей приходится выбирать: либо отношения с реальным человеком, таким, какой он есть, либо сохранение уже неэффективной позиции «давить и добиваться того, чего я хочу, во что бы то ни стало». Ситуация заходит в тупик. Выход возможен единственный: принять, что Илья не объект, на который необходимо воздействовать, чтобы получить желаемое, а человек, с которым придется договариваться. Да, пусть Мария тысячу раз права, а Илья неразумен и ленив, – это не важно! Важно, что, если обтесывать человека, как чурку, это приведет:

– к тому, что человеческие отношения с ним не сформируются или испортятся;

– к тому, что он не научится сам принимать решения, делать ошибки и выводы из них;

– к тому, что он не сможет сформировать свои собственные зрелые желания (пока у Ильи, как правильно говорит Мария, лишь одно желание: чтоб мать отстала. Оно единственное, потому что, пока оно не исполнилось, невозможно понять, есть ли еще какие-нибудь. Что толку чего-то хотеть, если все равно можно делать только то, что приказано).

Что может помочь?

Только одно: снимать и облегчать те чувства, которые вызвали гнев. Все те, которые я назвал выше: страх, вину, стыд, бессилие, зависть. Снять их можно только одним способом: развитием сочувствия, эмпатии к Илье.

Мария злится на сына, которого видит перед собой, потому что он не хочет стать тем Ильей, которого она хотела бы видеть в будущем.

Однако стоит хорошенько понять, что того будущего Ильи еще не существует. И что его появление зависит от многих факторов – и меньше всего от того, насколько сильно Мария будет давить на него с уроками.

Руссо писал об этом с обезоруживающей прямотой: ребенка стоит любить прямо сейчас, потому что он может умереть и не вырасти в того взрослого, ради появления которого вы его сейчас мучаете.

Слава Богу и науке – сейчас дети умирают гораздо реже, чем при Руссо. Но смысл фразы сохраняется: сочувствие помогает сохранить любовь к тому человеку, которого вы видите перед собой прямо сейчас.

Недаром многие мамы вдруг чувствуют особенную нежность к сорванцу, когда он заболевает. Это помогает им вспомнить ощущение хрупкости ребенка, необходимость защищать и беречь его (а не «воспитывать»). Другим помогает, когда они думают о семьях, где дети серьезно больны. Двойки и лень сразу кажутся не такими страшными. Гнев тает, когда смягчается сердце.