Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции

Бергасс родился тринадцатым ребенком в семье трактирщика из провинциальной глубинки. В его ранних произведениях и даже в мемуарах очевидным образом читается стремление реализоваться как философу и стать ровней академикам и завсегдатаям модных парижских салонов. Эта непрестанная погоня за собственными амбициями и пробудила в нем интерес к политике, выработала у него привычку смотреть на философию через призму политических понятий: «В царстве науки нет места деспотам, аристократам и князьям, ибо оно представляет собой идеальную республику. Почести здесь воздаются по достоинствам и только по ним. Допускать сюда деспотов, аристократов или князей… значит попирать саму природу вещей и ущемлять свободу человеческого духа; это значит преступно покушаться на общественное мнение, коему одному дозволено венчать лаврами гения; это значит приводить сие царство под власть отвратительной деспотии». Несостоятельные попытки выдвинуться на поприщах философии, науки, юриспруденции и журналистики привели Бриссо к осознанию того, что выходцам из низов заказана дорога в парижские салоны, академии и клубы, что «республика ученых» выродилась в «деспотию», где подобные ему юные, обделенные состоянием и положением в обществе «независимые дарования» подвергаются гонениям и насмешкам. Бриссо полагал, что такие, как он, философы-изгои несут в мир новые истины, грозящие разрушением общественных устоев, а потому Ришелье и его деспотичные преемники основали академии и заполнили их людьми, выдающимися лишь своими богатством, знатностью и невежеством. Либеральные правительства, по его мнению, никаких академий не создавали (здесь Бриссо как бы ненароком забывает о существовании Королевского медицинского и Американского философского обществ). Правительствам же сродни французскому академии нужны лишь для того, чтобы с их помощью контролировать общественное мнение, душить на корню новые философские и научные истины, – в общем, использовать их как «новую опору деспотии»55.

Усваивая этот урок, Бриссо шел по стопам человека, который буквально воплощал собой весьма значимую, но и по сей день остающуюся недооцененной связь между радикализмом и нереализованными чаяниями несостоявшихся Ньютонов и Вольтеров, которыми так изобиловал Париж накануне революции. Этим человеком был Жан-Поль Марат. Своим знакомством с Маратом в 1779 году Бриссо был обязан барону де Маривецу, автору трактата «Мировая физика» («Physique du Monde») – космологического труда, по степени фантастичности вполне сопоставимого с месмеровским учением о флюиде (позднее, присоединившись к Обществу гармонии, Маривец будет активно распространять его среди месмеристов). К 1782 году Бриссо стал Марату верным другом и соратником. Он отстаивал научные теории Марата в статьях и дискуссиях; он хлопотал об издании его книг и их переводе на другие языки; очевидно, он даже старался ему подражать, повторяя его эксперименты. Марат же платил ему выражением теплых дружеских чувств: «Вам известно, мой дражайший друг, какое место занимаете вы в моем сердце». Их многое объединяло. В свое время Марат, как и Бриссо, оставил скромное родительское обиталище и перебрался в Париж, мечтая стать здесь видным и всеми уважаемым философом; дабы лишний раз подчеркнуть свои претензии на это положение, и тот и другой стремились придать себе как можно больше аристократического флера (оба ходили при шпаге и добавили к фамилии дворянскую приставку), а также многократно пытались пробиться в члены той или иной академии или получить премию на конкурсах, которые те периодически объявляли. Марат был одиннадцатью с половиной годами старше Бриссо, а потому мог поделиться советом со своим менее опытным товарищем по борьбе за признание: «Те, кто, как вы, прям и честен душою, не сведущи в обычаях, заведенных меж приспешниками деспота, а вернее – гнушаются ими». То были слова человека, вот уже долгие годы безуспешно боровшегося за место в Академии наук. Марат считал, что заслуживает его по праву, ведь именно ради звания академика он корпел над сотнями экспериментов и тысячами страниц научных трудов, испещряя их неопровержимыми доказательствами ложности теорий великого Ньютона, раскрывающими истинную природу света, тепла, огня и электричества, которая объяснялась действием невидимых флюидов, во многом сходных с месмеровским56.