Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции

Марат фактически пытался пробиться в круги парижской ученой элиты одновременно с Месмером. Он отдал свои «Открытия в области огня, электричества и света» («Découvertes de M. Marat sur le feu, l’ électricité et la lumière») на суд Академии в 1779 году – тогда же, когда Месмер, потерпев унизительное фиаско в борьбе за официальное признание своей доктрины, готовил к публикации первый из посвященных ей томов «Записок». Поначалу академики отнеслись к трудам Марата более благосклонно, чем незадолго до того – к опусам Месмера, однако по мере того, как научные теории Марата становились все фантастичнее, а его выпады в адрес Ньютона – все язвительнее, они постепенно отвернулись от него. К тому моменту, когда Академия наук ополчилась на Месмера в 1784 году, Марат убедил себя в том, что и сам подвергается гонениям с ее стороны. Он всерьез полагал, что философы-ньютонианцы и их власть имущие приспешники злоумышляют против него по всей Франции, что они изымают его книги из продажи, препятствуют публикации его сочинений в газетах и журналах и даже составляют против него тайные заговоры на собраниях медицинского факультета (наподобие тех, что замышлялись с целью нисповержения месмеровой доктрины). Именно желание отомстить Академии наук подтолкнуло его к революционной деятельности. Довольно странная карьера Марата на этом поприще, по большому счету, была не чем иным, как его личной войной с упомянутыми «заговорщиками». «В противостоянии столь могущественной клике можно опираться лишь на истинно дружескую преданность», – признавался он в письме Бриссо, датированном 1783 годом. Вероятно, Марат симпатизировал Месмеру как собрату по борьбе против общего врага. Тем не менее не сохранилось свидетельств тому, что в своей с ним солидарности он заходил дальше следующего заявления о намерениях, сделанного им в письме к П.-Р. Руму де Сен-Лорану от 19 июня 1783 года: «Я намерен составить мнение о трудах г-на Месмера, коим затем всенепременно поделюсь с вами. Дело это, однако, отнюдь не пустячное. Вы знаете: я всегда стараюсь прежде изучить тот или иной предмет – причем изучить подробно – и лишь затем высказываться на его счет». Как бы там ни было, Бриссо охотно перенял у Марата идею заговора в кругах академического истеблишмента и с еще большим усердием принялся обличать «деспотию» академиков. В 1782 году он уже восхвалял будущего революционного трибуна за то, сколь отважно тот «ниспроверг идол академического культа, развенчав неопровержимыми фактами ньютоновскую теорию света». Осознавая, что стараниями академиков путь в философы ему заказан, Бриссо, как и Марат, начал делать карьеру революционера – благо в 1789 году у него появились для этого все возможности. Определяющую роль в этой карьере (как, вероятно, и во многих других, сходных с ней) играла фрустрация, вызванная нереализованными в 1780‐е литературными и учеными амбициями57.

В отличие от Марата, учение Месмера увлекло Бриссо гораздо дальше по стезе политического радикализма, предоставив ему идеальную нишу для борьбы с истеблишментом, и эксплуатация этой социальной темы позволила ему не только привлечь широкое общественное внимание к своей персоне, но и органично влиться в группу радикалов, собиравшихся в доме у Корнманна. Бриссо охотно присоединился к корнманновскому кружку, после чего ринулся обличать академиков с еще большим рвением: «Я явился с тем, господа, чтобы преподать вам урок, на что имею полное право, ведь я независим, меж тем как средь вас нет ни одного, кто не был бы рабом. Я не принадлежу ни к одной из каст, вы же привязаны каждый – к своей. Я не цепляюсь за предрассудки, вы же всецело окованы ими волею тех самых власть имущих, которым поклоняетесь, словно идолам, и которых втайне презираете».