Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции

В середине 1780‐х, когда подобного рода прямая политическая агитация была невозможна в принципе, Бергасс заострял внимание на вопросах более отвлеченно-теоретического свойства: например, как повел бы себя воспитанный в духе месмеризма «естественный» юноша (тот же Корнманн-младший, например), попади он в прогнившее французское общество. Разве не испытывал бы он врожденной тяги к обретению «изначальной свободы и независимости, заложенную в нас самой Природой»? Доктора прекрасно видят эту опасность, пояснял Бергасс, и потому упорно держатся за свои смертельно опасные методы лечения как за «способ обессилить и обезволить человеческую расу, низвести ее до такого положения, чтобы ей только и доставало сил, что покорно тянуть на себе ярмо общественных институтов». Доктора организовали гонения на последователей учения Месмера не только в собственных интересах, но и в интересах правящей верхушки, пекущейся о сохранности властных институтов, которые неминуемо рухнули бы, возродись Франция стараниями месмеристов. Бергасс считал медицину «институтом, имеющим касательство к политике в той же мере, что и к природе», а потому предостерегал устами некого антимесмеристски настроенного доктора: «Случись, что животный магнетизм и впрямь не был бы фикцией, какого рода революции, спрашиваю я вас, господа, следовало бы нам ожидать со всей неизбежностью? Коли поколение наше, будучи измождено всевозможными хворями и средствами, предназначенными для избавления от оных, уступит дорогу поколению более энергичному и крепкому здоровьем, не признающему иных законов самосохранения, кроме предначертанных самою Природой, что станется с нашим укладом, нашим искусством и традициями?.. Более крепкая конституция заставит нас вспомнить о независимости. И когда, обладая такого рода конституцией, мы неизбежно выработаем в себе новую нравственность, как сможем мы мириться с гнетущим игом институтов, под властью которых пребываем ныне?»76

Бергасс намеренно придавал руссоистскую окраску месмеристской теории физических и психологических взаимоотношений, поскольку усматривал в таком симбиозе путь к революционным преобразованиям во французском обществе. Он надеялся реформировать государственное устройство через физическое возрождение нации и тем самым изменить исторически сложившуюся логику формирования причинно-следственных связей в физико-нравственной области на обратную. По его мысли, физическое оздоровление французов должно было повлечь за собой оздоровление их нравов, что, в свою очередь, привело бы к постепенному оздоровлению государственно-политического устройства в целом. Такого рода революция не предполагала пролития крови и масштабных социальных потрясений; фактически это был проект непрямого революционного действия, предполагавший долгие годы сидения вокруг месмерических ванн, поэтому едва ли он мог снискать поддержку у революционно настроенных сил в 1787–1789 годах, когда политический кризис в стране стал, наконец, предметом всеобщего внимания. Тем не менее на протяжении нескольких предшествовавших Революции лет месмеризм вызывал у французской публики повышенный интерес, и Бергасс использовал его в качестве субстрата для кристаллизации радикальных идей, а также популяризации упрощенной формы руссоизма среди читающей публики, постепенного пробуждения в ней интереса к политике. Предложенная им политизированная модификация этой некогда невинной формы медицинского шарлатанства оказалась достаточно смелой, чтобы насторожить полицию, а также подготовить его самого к роли пропагандиста радикальных идей, в которой он выступил в 1787–1789 годах. Даже если рассматривать месмеризм всего лишь как ископаемые останки давно почившей в Бозе идеологии, он все равно заслуживает быть извлеченным на свет из пыльного и всеми позабытого угла истории, потому что способствует лучшему пониманию механики зарождения и развития политических идей во французском обществе 1780‐х. Месмеризм проливает свет на то, каким образом самые, казалось бы, неожиданные и не связанные с политикой проблемы стали смертным приговором Старому режиму, на то, почему этот режим вдруг лишился поддержки самых влиятельных людей своего времени. В действительности месмеризм настолько плотно вплелся в ткань французской жизни, что его место в истории отнюдь не ограничивается восьмидесятыми годами XVIII века: он продолжал оказывать заметное влияние на общественное мнение и социальные тенденции на протяжении доброй половины следующего столетия.

Глава 5От Месмера до Гюго