Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции

Те чары, которые Месмер навел на французов в 1780‐е, продолжали оказывать действие на литераторов, равно как и на политических мыслителей, на протяжении всей первой половины XIX века Месмера можно считать первым германским романтиком, пересекшим Рейн; он со всей очевидностью проложил дорогу двоим наиболее ценным германским агентам влияния на французский романтизм – мадам де Сталь и доктору Д.-Ф. Кореффу. Барон де Сталь, сведенборгианец и друг Лафатера и Сен-Мартена, месмерически сообщался с основателями учения о животном магнетизме. Вполне возможно, что его влияние на жену было столь же эфемерным, сколь и сам этот брак, но другие месмеристы, из коих самыми значимыми были герцогиня де Бурбон и мадам де Крюденер, вероятнее всего, оказали на формирование ее концепции романтизма достаточно существенное влияние. Несмотря на то, что мадам де Сталь, подобно Шатобриану и Бенжамену Констану, умудрялась жить с месмеристами, не будучи обращенной в их веру, ее уважение к их образу мысли, по всей видимости, сказалось на той вполне одобрительной трактовке немецкого мистицизма, что мы находим в работе «О Германии» («De l’ Allemagne»). Доктор Корефф, немецкий врач-месмерист, также поспособствовал отходу мадам де Сталь от юношеской приверженности философии Просвещения. Посетив ее салон в Коппе, он, судя по некоторым источникам, месмеризировал ее больного наставника в мистических материях А. В. Шлегеля, очаровал ее саму и удостоился награды, настоящего панегирика в «De l’ Allemagne». Корефф был кем-то вроде литературного агента месмеризма. Он был знаком с большинством французских и немецких писателей-романтиков и многих из них подвергал месмерическим процедурам. Успешное исцеление князя Харденберга принесло ему кафедру физиологии в Берлинском университете и должность государственного советника, позволило стать учредителем нового Боннского университета и вообще одной из самых влиятельных фигур в прусском научном и политическом сообществе. Утратив расположение Харденберга, Корефф возвратился в Париж, где его ум, его острый глаз, выразительный немецкий акцент и репутация предводителя месмеристов сделали его светским львом и завсегдатаем модных салонов времен Реставрации и Июльской монархии. Корефф принес во Францию моду на сказки Гофмана, своего друга и товарища по увлечению месмеризмом, и не давал этой моде угаснуть; он ввел Гейне в литературные круги Парижа; он прививал тягу к фантастике Нодье, Гюго, Бальзаку, Стендалю, Делакруа и Шатобриану; он даже пытался – правда, неудачно – вылечить Мари Дюплесси, Даму с Камелиями92.

Триумфальное шествие Кореффа по парижским салонам дает разве что самое отдаленное представление о степени популярности месмеризма, потому что немецкий доктор, хотя и был знаком со всеми и повсюду, никого в свою веру не обращал. Он пользовал своего друга Бенжамена Констана, но Констан месмеристом так и не стал, а те, кто при его участии все-таки поддались очарованию месмеризма, не писали об этом в своих произведениях. В литературе французского романтизма полным-полно электрических разрядов, потусторонних сил и призраков, но вот определить с большей или меньшей степенью уверенности, какая их часть вызвана к жизни именно месмеризмом, не представляется возможным. К примеру, следует ли расценивать «гармонию» в следующем отрывке из Ламартина исключительно как метафору?

L’ harmonieux éther, dans sesvaguesd’ azur,Enveloppe les monts d’ un fluide plus pur.

О том, что месмеризм помог этому поэту обрести интуитивное чувство бесконечного, свидетельствует тот факт, что месмеристы из «Journal du magnétisme», безусловно, считали его своим. Собственно, такое же отношение они проявляли и ко многим другим литераторам. Так, крайне важной фигурой для месмеристской пропаганды был Александр Дюма. Он и сам писал тексты соответствующего содержания, основанные на собственном сомнамбулическом опыте, и густо настаивал на месмеризме такие свои романы, как «Жозеф Бальзамо, или Записки врача», где Бальзамо, напоминающий месмеристского Фауста, извлекает и излучает флюид из зеркал, фортепьяно, жезлов и собственных глаз и торжественно заявляет после сюжетно значимой сомнамбулической сессии: «Итак, наука – не просто громкое слово, такое, к примеру, как „добродетель“. Месмер попрал Брута». Месмеризм дал Дюма и многим другим писателям-романтикам материал, которого им остро недоставало, целую систему того, что Теофиль Готье называл «фантастическим, таинственным, оккультным, необъяснимым». Месмеристы 1780‐х искренне полагали, что эта система находится в гармоническом равновесии с рационализмом Просвещения. Но в ней содержалось также и предвестие романтизма. В памфлете 1784 года некий член Общества гармонии провозглашает, что «царство Вольтера и энциклопедистов пало, со временем все устают от всего, в особенности от холодного умственного расчета; нам суждены более живые, более утонченные радости, высшего, непостижимого, сверхъестественного толка»93.