Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции

Отправляясь в свой последний путь в сверхъественные миры, Бальзак с трудом мог рассчитывать подыскать себе спутника более уместного и большего приверженца месмеризма, чем Виктор Гюго, который на похоронах нес его гроб и выступил с траурной речью. Месмеризм подготовил Бальзака к этому странствию, усилив его веру в потустороннее и выведя из восемнадцатого века примерно той же дорогой, которой прошел доктор Миноре из «Урсулы Мируэ», да и большая часть месмеристов века девятнадцатого. Сомнамбулический сеанс перевернул жизнь закосневшего в «вольтеровской старости» (vieillesse voltairienne) доктора Миноре, старомодного философа, который до Революции преследовал месмеристов, и подготовил его к «электрическому» сошествию благодати. Благодаря месмеризму, «любимой науке Иисуса», а также древней философии Египта, Индии и Греции Миноре осознал, что «духовная вселенная существует». Доктор обратился в христианство, оставил веру в Локка и Кондильяка и засел за труды Сведенборга и Сен-Мартена. Бальзак смело мог бы добавить сюда и произведения Гюго, поскольку они знаменуют собой высшую точку влияния, оказанного месмеризмом на литературную традицию. Поэтические тексты Гюго пронизывает мощный месмеристский ток в обрамлении переселяющихся душ, иерархий незримых духов, таинств древней религии и прочих атрибутов спиритуализма. Месмеризм занимает такое же почетное место в «Философическом предисловии» Гюго к «Отверженным», как и в бальзаковском предисловии к «Человеческой комедии». По мнению Гюго, он доказал, что «наука, не желая иметь дело со сверхъестественным, забыла о главном своем научном долге – доходить до сути всех вещей». Месмеризм указал Гюго путь по ту сторону науки, к видению «вселенской гармонии», где солнце, луна и звезды беззвучно вращаются в океане флюида. Гюго именовал его «витальным флюидом», сущностью жизни как земной, так и посмертной. Ведь месмеризм привел его в царство сверхъестественного, в мир, куда он страстно стремился попасть, и не для того, чтобы удовлетворить метафизическое любопытство, но чтобы вернуть себе живую связь с Леопольдиной, его любимой трагически погибшей дочерью. Живя в изгнании на Нормандских островах, парализованный горем, он отчаянно ухватился за ту возможность пообщаться с Леопольдиной, которую предложила ему мадам Жирарден, коллега Бальзака и Готье по сомнамбулическим штудиям. В записях об этих сеансах зафиксировано, как поэт обменивается стихами с Шекспиром и Данте, получает советы революционного характера от Иисуса и в самый тяжкий миг спрашивает мертвую дочь: «Видишь ли ты страдания тех, кто любит тебя?» (Vois-tu la souffrance de ceux qui t’aiment?). Та в ответ заверяет его, что скоро все это кончится. Рациональные, научные идеи восемнадцатого века не могли утешить Гюго в его страданиях; подобно Дюпону, он победил отчаяние, удалившись в царство поэзии и спиритуализма. В середине XVIII века Самуэль Джонсон сумел справиться с отчаянием, обратившись к «небесной Мудрости»; Гюго в середине XIX века также обратился к вере – но не к ортодоксальному христианству, которое умерло в эпоху Просвещения. Небесной мудрости он теперь искал в науке – или скорее «высшей науке» (haute science):

Pendant que l’ astronome, inondé de rayons,

Pèse un globe à travers des millions de lieues, Moi, je cherche autre chose en ce ciel vaste et pur.

Mais que ce saphir sombre est un abîme obscur! On ne peut distinguer, la nuit, les robes bleues

Des anges frissonnants, qui glissent dans l’ azur98

.

Животный магнетизм, с тех пор как в 1778 году в Париже Месмер объявил о его существовании, прошел несколько реинкарнаций, и к тому времени как он нашел себе пристанище в «Человеческой комедии» и «Отверженных», на Просвещение уже оставалось только оглядываться, видя лишь руины.

Заключение